фотопроект

Освободиться
от призраков

Журналист и фотограф, лауреат премии World Press Photo Виктория Ивлева рассказала Фокусу, как выглядит "стокгольмский синдром" в оккупированном Донбассе, и что можно увидеть, если оказаться за спиной у Дзержинского
Виктория Ивлева
Журналист и фотограф
Накануне войны, в марте – апреле 2014 года, российский журналист, фотограф и волонтёр Виктория Ивлева проехала от Донецка до Ивано-Франковска и выпустила книжку «Мандрiвка, или Путешествие фейсбучного червя по Украине». В ней собраны истории и фотографии о том, чем и как жила Украина между Майданом и войной.

Летом того же года Ивлева жила в оккупированном Славянске, помогала людям выезжать оттуда. Сейчас вместе с харьковской гуманитарной миссией «Пролiска» Виктория продолжает помогать жителям прифронтовых деревень на контролируемой Украиной территории, собирая средства на это через свою страницу в Facebook. «Армия муравьёв» — так называет она своих добровольных и часто анонимных помощников из социальной сети.
Украина даже не представляет, как ей повезло. Мне есть с чем сравнивать, поверьте. Повезло, потому что за четверть века существования государства Украина жителей вашей страны никто не убивал, не насиловал, не сжигал в школах, не топил в подводных лодках, не захватывал в заложники в театре. Я, естественно, говорю об Украине довоенной. Власть, как водится в наших широтах, не обращала на граждан никакого внимания, изобретательно и не очень обкрадывала, но давала жить и дышать. В итоге здесь выросли люди, которых не научили или не заставили бояться. Эти люди и вышли на Майдан.

В 2006 году я была в десятидневной командировке в Украине. Делала для «Новой газеты» проект о бывших союзных республиках к 15-летию развала СССР. Помню, в Запорожье на центральной улице обнаружила памятник Дзержинскому. Увидела на нём нацарапанную гвоздём надпись: «Ты наш кумир». Видать, у меня был настолько озадаченный вид, что проходившая мимо старушка сказала: «Я смотрю, вы не отсюда, не знаете, кто это. А я вам расскажу. Это был такой революционер. Очень о детях заботился и с ворами боролся. Сейчас бы нам такого». Я ещё тогда подумала, что она бы точно голосовала за Железного Феликса, будь возможность. Уже потом друзья рассказали мне, что стоит Дзержинский аккурат над коллектором, в который сбрасывали тела жертв в 30-е годы.

Недавно я снова была в Запорожье. Теперь там нет ни Дзержинского, ни Ленина. И никому от этого не стало хуже. А вокруг оставшегося от Ленина постамента я просто прыгала, как маленькая девочка, приговаривая: «Ленин здесь больше не живёт!»

Когда я училась в школе, была такая песня со словами, въевшимися в память «Ленин в тебе и во мне!». Я очень рада, что его больше нет в большинстве граждан Украины. Думаю, что когда-нибудь и Россия освободится от своих революционных пут.

Когда попадаешь в плен, бессмысленно думать о том, что может случиться. Надо думать только о том, что происходит в эту минуту. Я думала, как перепрятать жёсткий диск, чтобы его не нашли при обыске и не украли. На нём были мои работы за последние 20 лет, некоторые в единственном экземпляре. Удалось только потому, что была доброжелательна и спокойна, как удав. Но меня не били и особо не угрожали, можно сказать, я была в привилегированном плену. Ещё немного думала о том, застрелят сзади или нет, если попрошусь пойти пописать.

Хорошо помню одного украинского военного на блокпосту на выезде из Славянска летом 2014 года. Он был рыжий, а мы, рыжие, все друг другу братья. Он смотрел мой паспорт и, увидев, что я родилась в Ленинграде, неожиданно сказал: «Я там учился. Я помню эти ледяные иглы Исаакия, на которые смотрел, когда бежал утром на занятия через Неву». Это меня поразило. Только тот, кто видел эти иглы своими глазами, может понять, о чём идёт речь. И если человек вдруг вспоминает о них в жаркий день на блокпосту в Славянске, среди цветущих подсолнухов, значит, эти иглы чем-то неведомым его держат. Они что-то оставили в нём, хотя он лучше меня понимает, кто виноват в этой войне.

После плена я больше не вывожу людей из неподконтрольных Украине территорий. Думаю, что во второй раз меня уже не отпустят. Но стараюсь помогать по-другому. В последний раз мы собирали деньги на генераторы для села Опытное в Донецкой области. Село это в пятистах метрах от Донецкого аэропорта, и там практически жизнью кротов живут пятьдесят человек. Ничего не попытаться сделать для них позорно. Через полтора месяца сбора денег мой постоянный товарищ по гуманитарным вылазкам харьковчанин Женя Каплин отвёз в Опытное три генератора. Я понимаю, что это мелочь в сравнении со сломанными жизнями, но это то немногое, что можно было сделать.

Я не говорю «оккупированные территории» в отношении части Донецкой и Луганской областей. Это словосочетание снимает с Украины любую ответственность за то, что произошло. Украина как будто говорит: «Это кто-то виноват, мы здесь ни при чём» Но ведь это Украина пропустила все эти сепаратистские начала, другое дело, что без подлости России не было бы никакой войны и в помине, наша вина тут бесконечна. Я называю эту местность «территории, неконтролируемые Украиной».

Я служу своей стране, напоминая людям вокруг, что Россия — это не одномерное пространство, заселённое одинаковыми людьми. Это огромная страна, в которой живёт сто сорок миллионов, и среди них есть многие, которые думают и действуют совсем не так, как наш президент и его окружение. Я — одна из этих многих.

Когда я говорю «Россия», я думаю об измученном бесконечном пространстве. Думаю о вечности. Мне плохо без России, я не могу без неё долго.

В Славянске я ни разу не слышала, чтобы кто-то поносил Украину, Гиркина или говорил бы о политике. Люди сосредотачиваются на своей маленькой бытовой жизни, и это их спасает. Думают о том, в какой дальний магазин сходить, где купить хлеб, где спрятаться. Радости тоже становятся другими. Радость — это когда кто-то приносит тебе кабачок или можно пойти во двор к людям, которые уехали, и набрать абрикосов. Или когда соседке удалось каким-то образом без электричества сохранить рыбный фарш, и она угощает тебя котлетами.

Я думаю, что видела «стокгольмский синдром» в действии на территориях, неконтролируемых Украиной. Вместо того, чтобы говорить: «Да что же вы здесь устроили? Чёрт бы вас побрал!», они говорят: «Приходили «ополченцы», принесли нам гречки, яблочек и маргарина. Они так хорошо к нам относятся». Они не думают, что ещё три месяца назад и не посмотрели бы на маргарин, потому что были деньги на масло. Хотя, конечно, всё можно понять. Сидеть и думать: «Господи, как страшно, сейчас меня ударят!» — это хуже, чем думать: «Как хорошо. Ну ударил один раз пряжкой ремня и всего-то зуб выбил. А мог бы руку сломать, ногти выдрать. Большое спасибо.»

Стать беженцем — едва ли не самое ужасное, что может вообще случиться с человеком. Вот у него был дом, пусть кособокий, но он его любил. А тут его заставляют уехать, и всё, что он может взять с собой, это две сумки. Я пыталась примерить это состояние на себя. Сижу в своей квартире в Москве и думаю, что должна сейчас выйти, закрыть дверь на ключ и никогда больше не увидеть то, что осталось за дверью. Дело даже не в том, что ты теряешь какие-то вещи. Дело в том, что теряешь пространство, в котором тебе было хорошо.

После всех этих событий я начала понимать легенду о Лоте. Раньше думала: ну почему Бог такой жестокий, почему он обратил жену Лота в соляной столб? Что тут такого, если человек просто оглянулся и посмотрел на свой город? А теперь я поняла. Бог спас жену Лота от воспоминаний. Это ведь невыносимо — всё время думать о том, что было в прошлом, о невозможности вернуться.

В Германии есть такой проект, называется «Камень преткновения». Это мемориальные металлические таблички, вмонтированные в тротуар, на которых написаны имена живших по соседству евреев, погибших в концлагерях, и даты их гибели. В Москве сейчас есть похожий проект памяти людей, расстрелянных в годы репрессий. Любой человек за небольшие деньги может установить знак в виде человеческой ладони на домах, где жили сталинские жертвы — не известные люди, а самые простые, обычные. Из моего дома расстреляли шестерых. И один из них жил в квартире напротив. Теперь, входя в подъезд, я каждый раз думаю о том, как на рассвете этого человека выводили, а во дворе стояла «чёрная Маруся» — так назывались машины, на которых приезжали сотрудники НКВД для ареста...

Понятно, что ни в Москве, ни в Германии люди не задумываются о погибших, каждый раз глядя на таблички и плиточки, каждый раз и не нужно. Но такие символы срабатывают на подсознании. Так же, как срабатывают улицы Ленина и памятники советским вождям.

У меня странная весёлая жизнь, мне не хочется думать о прошлом. Конечно, в жизни были какие-то приятные вещи, но они прошли, и им на смену пришли другие. Очень русское качество — неумение жить в настоящем. Русские живут или в прошлом, или в будущем. Мне это не свойственно, я живу сегодня.

Я мечтаю, чтобы Россия стала другой — доброй, ласковой, свободной. Здесь люди верят друг другу и нет чувства, что всё пропитано злобой. Это видно по разговорам с официантами, продавщицами, проводниками. Они откликаются на шутки. А в России подозрительно смотрят в ответ, ждут подвоха. Эта жесткость в людях уйдёт, если государство выпустит их из своих клещей. Мы сразу расправим крылья — вот как было в перестройку, допустим.

Папа Римский каждый год омывает ноги беженцам. Это символ смирения гордыни. Я не могу представить себе теперешнего президента своей страны, омывающего кому-то ноги. Вот когда это произойдёт – видимо, уже с каким-то другим президентом, это и будет символом исчезновения имперского сознания, которое сидит в каждой уборщице в России. Тогда люди поймут, что лучше жить в небольшой, но счастливой стране, чем в огромной и несчастной. Хотя в огромной, но счастливой тоже было бы жить неплохо.
Деревенская медсестра за работой в своём кабинете. Киргизия, 2013 год
Машинный зал четвёртого реактора Чернобыльской АЭС. 1990 год
Мужчина на берегу моря тащит кусок дерева для костра. Якутия, 2011 год
Автопортрет с собакой Лёней. Крым, Украина, 2013 год
Две фигуры в тумане. Бруней, 2012 год. Снимок сделан для проекта «ХХI. Мой Тихий океан»
Остров Готланд, Швеция. 2016 год
Женская исправительная колония. Нижний Тагил, Россия, 2012 год
Девушка на остановке. Макеевка, Украина, 2014 год
Флаг Украины. Киев, Крещатик, 2014 год
Бумажный ангел. Майдан, Киев, 2014 год
Сирийские беженцы около сербско-венгерской границы. 2015 год
Записала Тамара Балаева
Теги: , , , , , , , , , ,
3405
43
Делятся
Google+
Google+
0
Печать
Hide
Show
Show