Все статьиВсе новостиВсе мнения
Украина
Мнения
Красивая странаРейтинги фокуса
Диссиденты

Диссиденты Страх можно купировать, но не излечить, — Валерий Сергеев

<span class="label red">Диссиденты</span> Страх можно купировать, но не излечить, — Валерий Сергеев

Киевский бард Валерий Сергеев рассказал Фокусу о подпольных концертах в Киеве, цензуре, стукачах среди своих и кураторах из КГБ

000

Бардовское движение не было диссидентским. Но это было движение протеста. Уже ведь глаза открывались потихонечку. С каждым годом уходило время, которое родители помнили и которого боялись. Моя ныне покойная мама, когда что-то такое звучало вслух, даже дома, хваталась за сердце и говорила "Валера, ты что? Нельзя так!" Тем более, когда это выносится на сцену.

У бардов не доходило до "решётки". Хотя в какие-то моменты подходило близко. Один раз — это то, что я знаю — грозил арест Александру Розенбауму, которого обвиняли в антисоветчине. Мне об этом рассказывал Семён Рубчинский, один из организаторов бардовского движения. В конце 1970-х Розенбаум впервые приехал в Киев, и ему устроили ряд "подпольных" выступлений. Знаете, как это делалось? Один из вариантов — либо реально день рождения был у кого-то, либо придумывался. Выезжали обычно куда-нибудь за город на электричке, каждый раз место менялось. Конспирация была высочайшего уровня, не все знали, куда надо ехать. Просто говорили "нужно доехать электричкой до станции такой-то", а там уже встречали люди, которые знали оставшуюся часть пути. Понимаете, да?

Валерий Сергеев: "Мы понимали, что ходим под надзором. Иногда это в открытую делалось, а иногда мы узнавали об этом гораздо позже. Это было страшно. Когда узнавали что-то про своего приятеля, про того, кого привыкли считать своим"

И вот Семён как раз, когда Розенбаум в очередной раз приехал, добрался на электричке до нужной станции, там к нему подошёл человек и говорит: "Семён Рубчинский?", он отвечает: "Да". — "Мы вас ждём. Пройдёмте со мной". Сеню отвели в машину, внутри которой не было ручек, там сидел сотрудник КГБ. Говорит: "Что это вы собираетесь делать? Почему там Розенбаум? Что это за мероприятие? С чём связано?" — "Ничего особенного, мы собрались, у нас там компания, день рождения. Приятеля ждём, он приехал, мы его любим, он нас любит". Короче говоря, с Семёном долго говорили, но ничего конкретного ему не предъявили. Когда он их убедил, что ничего крамольного там не будет, ему говорят: "Ну хорошо. Под вашу ответственность. Можете идти". А он отвечает: "А куда идти? Я не знаю, а вы, наверное, знаете, скажите". Да-да, этим ребятам из КГБ говорит: "Проводите меня". Потому что действительно не знал, куда дальше двигаться. И они его проводили. И смех, и грех.

Почему такое внимание со стороны КГБ? Мы не были антисоветчиками в полном понимании этого слова. Мы просто были другими. Нас что-то глубоко цепляло, не устраивало. Авторская песня отличалась от песен у костра более философскими вопросами, скрытой сатирой. Хотя иногда не очень скрытой. Это было непривычно, и это пугало многих. Люди из КГБ просто боялись за свои места: вдруг произойдёт что-то не то, а они не доглядели? Вот не забрали вовремя блюдце с молоком, и кошка выпила. Один киевский бард мне рассказывал, что спустя годы к нему подошёл после концерта мужчина, уже в возрасте, и говорит: "Я полковник такой-то, вёл ваше дело тогда".

Страшно было не то, что нас могли где-то задержать, продержать в кутузке. Страшно было, что они гораздо эффективнее работали, действовали намного глубже. У них чёткий метод, проверенный. Они просто ссорили нас друг с другом. Тогда в Киеве было два самых известных клуба — "Арсенал" и "Костёр". И между ними было посеяно такое семя раздора, что даже после перестройки, они не могли никак друг с другом помириться. "Разделяй и властвуй" — это же старый метод.

Первое время были песни типа "Дым костра создаёт уют". Замечательные песни, ничего против них не имею, но это была созерцательная, пейзажная лирика, не несущая каких-то особых идей. Даже та же "Бригантина", которая гораздо глубже по своей сути, всё равно не несла ещё того, что потом появилось в песнях Ильи Ченцова или, скажем, Толи Лемыша, или Димы Кимельфельда, моего соавтора. И когда всё это начало потихонечку выноситься на сцену, вот тут... ай-ай-ай! Тут уже нужно было как-то контролировать.

Валерий Сергеев: "Нужно было в двух-трёх экземплярах предоставлять тексты песен, они должны были пройти литсовет. Всё это делалось по требованию горкома комсомола. Только после этого можно было с этими песнями выйти на сцену. Трудно себе представить такое сегодня. А мы в этих условиях жили и выживали"

И вот тогда ввели цензуру. Нужно было в двух-трёх экземплярах предоставлять тексты песен, которые подавались на конкурс, допустим, или на концерт. Они должны были быть "залитованы" (пройти литсовет), должна была стоять печать. Всё это делалось по требованию горкома комсомола. Только после этого можно было с этими песнями выйти на сцену. Трудно себе представить такое сегодня. А мы в этих условиях жили и выживали.

Был совершенно анекдотичный случай в начале 80-х. Брежнева не стало, потом Андропова, потом Черненко. Тогда этот период называли "пятилетка в три гроба". И вот умер Брежнев, а мы с Димой Кимельфельдом как раз написали цикл новых песен. У нас очередной фестиваль был, всесоюзный. Нам ещё раньше сказали: "Вот ту песню, где строчка "О, Господи, душу спаси", эту сразу не надо". Окей, не надо. И вот мы выходим на сцену и поём другую песню, лирическую зарисовку "Дождями белыми омыт грачиный лепет, всё больше остываем мы, все ближе к лету. Деревья обнажили суть, листва пробилась… Куда теперь мы держим путь, скажи на милость". И подбегает к нам парень из горкома комсомола: "Дима, Валера, вы что с ума сошли?". Говорю: "Что ты здесь нашёл?". — "А вот эта фраза "куда теперь мы держим путь?" — это что такое? Брежнев же умер!". Это чтобы вы понимали глубину маразма.

Теперь, когда мы глотнули свободы, нам это кажется диким. А тогда это тоже было дико, но ожидаемо, Ожидаемо, потому что мы понимали, что ходим под надзором. Иногда это в открытую делалось, а иногда мы узнавали об этом гораздо позже. Это было страшно. Когда узнавали что-то про своего приятеля, про того, кого привыкли считать своим. Конечно же, в нашей среде были стукачи, и мы это понимали. Самое страшное, что подозревали чаще того, кто на самом деле не был стукачом.

Есть известный бардовский лагерь "Барзовка" под Керчью. Там была потрясающая община. И вот спустя годы мы узнаём, что один из москвичей, с которым мы с первых лет существования "Барзовки" общались, был стукачом. Он Диме Кимельфельду потом сказал чуть не плача: "Я на вас писал эти доносы не доносы, но отчёты".

Есть замечательный дуэт киевских исполнителей — Александр Юрко и Валерий Пестушко. Их когда-то пригласили поехать на БАМ. Мне потом Саша Юрко рассказывал: "Тогда нам, совершенно не скрываясь, сказали: вот ваш куратор. Он с нами ездил по всему БАМу, был везде. С нами пил, с нами ел. Он сидел на концертах. И такой "куратор" был не только у нас. На концертах они всегда сидели в первом ряду".

Как на это реагировали барды? Семён Рубчинский избрал тактику активной защиты. "У вас есть какие-то претензии? Докажите". Я знаю, что был случай, когда он три дня подряд должен был являться в местное отделение КГБ, с утра приходить и вечером возвращаться. Он говорит: "Я там пел бардовские песни, потому что нужно было чем-то заниматься". Пока им это не надоело, грубо говоря. И всё, его оставили в покое. Правда, хотели один раз исключить из комсомола. Долго совещались, говорят: "У нас два варианта для вас".— "А именно?". — "Первый — всё-таки исключить вас из комсомола". — "Понятно. Я к этому готов, если вы считаете, что так нужно. А какой второй вариант?" — "А второй вариант — всё-таки вас оставить, но строгий выговор с занесением, и в будущем вы исправитесь". Он ответил: "Я уже не исправлюсь". Его оставили в покое. А другой бард, Лёня Духовный, занял пассивную тактику. Так его чуть до инфаркта не довели. Иногда, знаете, лучше пусть тебе дадут кулаком в морду, чем будут травить. Можно один раз облить ледяной водой из ведра, а можно этой ледяной водой безостановочно капать на затылок.

Говоря языком медиков, страх можно купировать, но не излечить. То есть можно на какое-то время приглушить симптомы, но они всё равно сидят где-то в клеточках, метастазы ещё не вылезли, но раковая опухоль есть. Понимаете? Это очень тяжело изжить из сознания людей. Машина подавления всего "иного" и после смерти Сталина никуда не исчезла. Она просто изменилась. Я благодарен Богу, что не жил в то время, потому что действительно страшно так жить. Поколение моей матери было запугано до конца дней. Они боялись, что вернётся время, когда кто-то может прийти ночью — и человека не станет…

Записала Тала Онищук, СТБ

0
Делятся
Google+
Загрузка...
Подписка на фокус

ФОКУС, 2008 – 2017.
Все права на материалы, опубликованные на данном ресурсе, принадлежат ООО "ФОКУС МЕДИА". Какое-либо использование материалов без письменного разрешения ООО "ФОКУС МЕДИА" - запрещено. При использовании материалов с данного ресурса гиперссылка www.focus.ua обязательна.

Данный ресурс — для пользователей возрастом от 18 лет и старше.

Перепечатка, копирование или воспроизведение информации, содержащей ссылку на агентство ИнА "Українські Новини", в каком-либо виде строго запрещены.

Все материалы, которые размещены на этом сайте со ссылкой на агентство "Интерфакс-Украина", не подлежат дальнейшему воспроизведению и/или распространению в любой форме, кроме как с письменного разрешения агентства.

Материалы с плашками "Р", "Новости партнеров", "Новости компаний", "Новости партий", "Инновации", "Позиция", "Спецпроект при поддержке" публикуются на коммерческой основе.