Разделы
Материалы

Кого боится Путин

Российские наемники, донецкие террористы и пропутинские журналисты устали прикидываться хорошими людьми

Российский наемник Игорь Гребцов, воевавший за "ДНР", рассказывает собственной бабушке о ратных подвигах

В репортаже Марии Эйсмонт "Синдром ополченца" боец из отряда Моторолы, некий Игорь Гребцов, вернулся после ранения в родную Свердловскую область, устроился выпускающим редактором в местную газету "Качканарский четверг", кропает воспоминания и рассказывает друзьям за рюмкой чая о своих подвигах. Как "мародерили" украинский БТР, как боевые товарищи приволокли сувенир — оторванную ногу врага. Роется в альбоме, показывает трофейчик — детские рисунки, присланные украинскими детьми своим папам.

На вопросы журналиста "воин света" отвечает с улыбкой. "Вы уверены, что воевали с фашистами?" — "Строго говоря, нет. Но вообще — да. Русские все время воюют с фашистами. Наши предки, наши деды воевали с фашистами, и поколения русских людей ждали, когда наконец будет какой-то такой же плохой враг". Гребцов не пытается представить себя в качестве миротворца, прямо говорит, что войны "они" хотели, приближали ее. Референдум в Крыму (там российский наемник работал "самообороновцем") должен был, по его мнению, спровоцировать войну.

Гребцову нравится думать, что он воевал не с украинцами, а с США: "Нет никакой Украины. Нет войны между Россией и Украиной, есть война между Россией и США, а украинцы — лишь кусочки мяса". Или вот еще эпизод. Кто-то из приятелей пытается доказать Гребцову, что украинцы "не хотят быть с нами". А Гребцов и не возражает: "Знаешь, это как вопрос с женщинами. Не все женщины, с которыми мы спали, хотели с нами спать". Мужчины добродушно смеются.

Гребцов — не сумасшедший. И даже почти умен: в свое время окончил факультет социологии и политологии Уральского университета. Он то ли понимает, то ли интуитивно угадывает, что сказки про бандерофашистов, распятых мальчиков и изнасилованных девочек— ложь и рано или поздно перестанут "работать". Да и корчить из себя святого не собирается. Не лукавит, не фальшивит, ощущает себя "настоящим", бравирует своей животной маскулинностью.

И вот перед ней коллега-журналист, который, улыбаясь в лицо, как бы говорит: "А я сволочь и убийца, и что ты мне сделаешь?"

Текст написан как свидетельство, без оценочных суждений, но, несмотря на строгий слог, чувствуется, как Маша Эйсмонт вздрагивает. Потому что у нее совсем другое отношение к человеческой жизни, просто потому, что она хороший человек. В ее московской квартире уже месяц живет один из фигурантов ее публикаций — пятилетний Ярик с раком мозга, которого мама привезла из глубинки и никак не может оформить в больницу. И вот перед ней коллега-журналист, который, улыбаясь в лицо, как бы говорит: "А я сволочь и убийца, и что ты мне сделаешь?" В пределах общечеловеческих координат он плохой человек, полубес, но по нынешним российским меркам — герой.

На днях один пропутинский православный публицист на страницах "Известий" объяснил, почему быть хорошим не просто плохо, а стыдно и непатриотично. Есть одно обстоятельство, в силу которого я не буду упоминать имени публициста, позже объясню почему. А сейчас — об особой опасности хороших людей для государства российского. В своем эссе автор анализирует мотивы людей, вышедших на марш памяти Бориса Немцова. И приходит к банальному выводу, что гражданами двигало чувство доброе — жалость к убиенному. Дальше — интереснее. "Надобно сказать, что на свете нет ничего более опасного и смертоносного, чем "простые хорошие люди", — заключает публицист. Логическая цепочка такова: вначале им вместе комфортно, потом они эволюционируют во врагов режима, в их руках появляются камни, цепи и коктейли Молотова… Затем следуют все те ужасы, о которых так подробно рассказывает Дмитрий Киселев. Как ни странно, публицист в чем-то прав — хорошие люди действительно представляют угрозу для диктаторского режима.

На днях один пропутинский православный публицист на страницах "Известий" объяснил, почему быть хорошим не просто плохо, а стыдно и непатриотично

В сказке Евгения Шварца "Дракон" скромный, ничем не примечательный горожанин, архивариус Шарлемань вступает в спор с могучим Драконом. Дерзость Шарлеманя объясняется тем, что он пытается спасти от дракона свою дочь. Архивариус всю жизнь прожил под властью ящера и привык к тому, что дракон — хоть и жуткое, но все же олицетворение государственности и залог светлого будущего. В какой-то момент, преодолевая страх, он восклицает: "Это моя дочка, в конце концов. Я желаю, чтобы она жила подольше. Это вполне естественно". Ведь любовь к ребенку это же ничего, это можно… По ходу оказалось, что нельзя — подрыв основ. Но это сказка, а вот пример из жизни. Та же Мария Эйсмонт, пытаясь пристроить в больницу того самого пятилетнего Ярика, написала в колонке: "Казалось бы, простая такая история: право на достойную жизнь для больных и на достойную смерть для неизлечимо больных. В этом же вроде нет никакой политики. Или то, что достоинство личности должно быть выше "интересов государства", — это политика?". Да, Маша, это политика, еще какая политика. У Игоря Гребцова спроси.

А теперь о том, почему я не назвал имени публициста. Журналистский мирок тесен, фамилия эта известна с некоторых пор и в Киеве. Жизнь так сложилась, что жена публициста в то время, как он вел пропагандистскую войну с "киевской хунтой", жила в Донецке, пряталась в ванной от минометных обстрелов. Сейчас она "вынужденная переселенка", перебралась не к мужу в Москву, а в Киев, где и работает журналистом. Хороший человек, вполне проукраинский. Мне не хотелось бы портить ей жизнь. Как и почему сложились (или не сложились) их семейные отношения, я не знаю. Но все же интересно, задумывается ли крупный публицист о том, что его творчество может бросить тень на жену? Хорошим людям ведь свойственно жалеть жен, даже бывших… Впрочем, о чем это я?