Записки рядового Пушистика. Отрывки из дневника добровольца

Фото: Елена Худякова/Укринформ
Фото: Елена Худякова/Укринформ

35-летний киевлянин-доброволец Дмитрий Якорнов о том, как попал в армию, о свободе выбора, состоянии здоровья, силе духа и кипятильнике

5 февраля

Меня зовут Якорнов Дмитрий (для своих — Пушистик), мне 35 лет, я киевлянин. До отбытия в учебку еще несколько дней. Пока же опишу, как вообще попал в армию.

Первый раз в военкомат пришел в мае 2014-го. Помню радостное удивление от слов "хочу быть добровольцем" на лице солдата на проходной. В коридорах — пустота. Позже офицер, проверяя мои данные, скривился. Дело в том, что в детстве у меня был компрессорный перелом позвоночника в районе поясницы. Получил белый билет, состоял на учете в НИИ ортопедии. Но благодаря щадящему режиму и физкультуре значительных проблем со спиной впоследствии не было. Офицер довольно кисло сообщил:

— Таких еще не берем.

Я в ответ:

— "Негоден к службе" мне написали почти 20 лет назад, сейчас-то я здоров!

Еще более кисло:

— Смотри телевизор, объявят всеобщую — приходи.

А с середины января началась новая волна мобилизации. Прихожу. Толпы в коридоре большие, но в основном это школьники. Мобилизованных за несколько часов увидел 25–30 человек. Нас, дедов, пропускали без очереди. Насчет дедов — это не преувеличение, было несколько полуседых мужчин 50–55 лет. Сложилось впечатление, что мобилизованных прогоняют очень быстро, то есть формально. Стоматолог заглянул в рот (кариес не высматривал), окулист дал почитать буквы, терапевт померил давление — все довольно быстро. Хирург осмотрел живот, спину, о своей травме я не говорил. Вердикт: здоров — годен.



Точка отсчета. Дорога на войну для Дмитрия Якорнова, как и для многих других добровольцев, началась с Майдана, хотя в те дни он вряд ли думал о том, что будет война
Точка отсчета. Дорога на войну для Дмитрия Якорнова, как и для многих других добровольцев, началась с Майдана, хотя в те дни он вряд ли думал о том, что будет война

Возникает вопрос: а почему это я вообще рвусь воевать, с белым билетом? Тем более что я этнический русский, да и никогда даже представить себя не мог с оружием. Не люблю насилие. По выражению Бориса Акунина, я "махровый эволюционист", противник любых революций и потрясений. Прекрасно понимаю невозможность быстрого слома Совка, не верю в скачок из дикого капитализма в бескоррупционную демократию. Так что воров и преступников во власти считал неизбежным злом, работал себе тихонько в рекламе, размещая этих самых воров на билбордах. На выборы не ходил ни разу. А на случай полной безнадеги с правителями готовился к переезду на постоянное место жительства в Европу.

Помню, как перед женой и двумя маленькими дочками час распинался, почему собрался на войну, разбил доклад на 10 пунктов, все логически аргументировал и ранжировал по важности. На следующий день от жены слышу в тридесятый раз: "И чего тебе дома не сидится..." Так что бесполезное это дело — объяснять.Однако в марте 2014-го стало ясно, что наши внутренние проблемы — ничто перед внешней угрозой: соседушка РФ в одночасье превратилась в четвертый рейх. АТО — это война на истощение, кто быстрее развалится, Украина или страна-бензоколонка. И пока более вероятно первое — значит, нужно не дать Украине, Киеву и моей семье стать частью "русского мира". Впереди у "русского мира" только углубление изоляции, кризисы и безнадега, но перед кончиной Путин и Ко могут отхапать еще много территорий.

24 февраля

Учебка, Десна. Первое впечатление от казармы негативное. Средний возраст солдат — 35–40 лет, почти все без формы. Случаются персонажи бомжеватого вида. Запаха алкоголя нет, но перегара — есть. 5–6 человек сильно кашляют.

Вопрос к майору: что делать с больными? Тот отвечает:

— Их могут отправить к фельдшеру, фельдшер скажет пить аспирин, так что лучше не болейте.

Как это сделать, если больные лежат вповалку со здоровыми? Ответ:

— Если больных станет больше, их могут выселить в отдельную комнату.

Шутка майора: в армии нужно опасаться трех ВВ: военных врачей, военных водителей и взрывчатых веществ. И это в порядке убывания опасности.

"В одном конце коридора стоит лечебное средство №1: ведро чая. В другом — лечебное средство №2: трех­литровая банка раствора соли и соды"

Неделю назад обнаружил первого серьезно заболевшего: мой сосед Виталий покрылся подозрительными прыщами. Настаиваю на том, чтобы он отправился в госпиталь. Виталий сначала плетется в санчасть, где ему рекомендуют какой-то крем. Я продолжаю настаивать на госпитале. Наконец он идет. Через час оттуда пришла новость, что у Виталия ветрянка. Посоветовали все его вещи убрать, все вокруг вымыть с хлоркой.

Вчера — продолжение истории. Вначале прошел слушок, что в госпитале кто-то нажрался до белочки. Уж не наш ли Виталий чудит? Затем к нам прибежал помощник старшины: начальству нужна помощь, два непьющих бойца. Первым непьющим оказался я, вторым — знакомый контрактник. Приходим к командиру батальона, тот объясняет ситуацию:

— Один в госпитале допился, его перевели в санчасть. Теперь он там бегает и требует секса. Берите вещи и матрасы, будете его караулить хоть два, хоть три дня. Только осторожно, ничего ему не сломайте…

В санчасти оказалось, что бузит наш ветряночник. Перед входом в палату я рассказываю контрактнику, что вообще Виталий нормальный и я попытаюсь с ним поговорить. Волновались зря: Виталий сидит на кровати спокойный, выглядит более-менее нормально, правда, в глазах подозрительная веселость. Вокруг сильный запах перегара.

А вот врач, женщина лет сорока, в бешенстве. Требует немедленно убрать его из санчасти вместе с вещами. Выясняется, что он с утра пошел в городок, вернулся пьяный. Вчера тоже всем нервы портил.

— Если в голове ничего нет, пускай майор с ним разбирается, — кричит врач и при нас звонит какому-то начальству, пересказывает историю.

Делать нечего, спускаем вещи Виталия вниз. Начальство распорядилось отправить больного на гауптвахту. По ходу выясняется, что гауптвахта уже давно не используется, не отапливается. А на дворе все-таки февраль.

Я в шоке — как можно, пневмония будет! Иду обратно к врачу, объясняю ей, что это тоже не выход, мол, давайте лучше я за него поручусь, я не пью, свои вещи перетащу в палату и буду его там караулить. Врач смягчается, опять звонит начальству, о чем-то договаривается. Говорит мне:

— Пусть в палате сидит, а ты будешь в столовую ходить, брать ему еду вот в этот котелок.

Переночевал в санчасти — и заболел сам. Окно в палате с щелью в несколько пальцев. Застудил горло серьезно, глотать больно. Померил температуру — 38,5. Пытаюсь экстренно выздороветь, прошу антибиотики, оказывается, их нет: "Что волонтеры привозят, то и есть, это же армия". Дали несколько таблеток парацетамола и бромгексина. Пришлось попросить друзей сходить в аптеку за аугментином — самому на третий этаж подниматься трудно.

"Мы все выдохлись. Вся штука в том, чтоб не признавать этого. Та страна, которая последней поймет, что она выдохлась, выиграет войну"


Эрнест Хемингуэй
"Прощай, оружие!"
Эрнест Хемингуэй "Прощай, оружие!"

Так вот, ко второму мужику заявилась жена. Нашего Виталия тактично попросили погулять. После получаса его прогулок медсестра заподозрила неладное и накрыла второго Шрека с Фионой на горячем. А поскольку они были еще и пьяные от привезенной по случаю водки, то церемониться с ними не стали и всех из госпиталя турнули.Лежу в палате, беседую с Виталием. Раскапываю подробности той истории, из-за которой его выгнали из госпиталя, выясняю, откуда взялась тема секса. А дело было так. Оказалось, с ним лежал еще один ветряночник, которого я, кстати, мельком видел, когда навещал Виталия. Очень смешное зрелище: на двух лысых головах, показывающихся на мой стук из-за занавески, столько зеленки и прыщей, что головы бугристые, уши торчат в стороны — вылитые два Шрека.

22 марта

Кое-как подлечившись, вернулся в казарму и обнаружил, что и здесь половина бойцов кашляют и сморкаются. Причем некоторые так надрывно, булькающе и продолжительно, будто перенимают эстафету лучшего "кашлюна". Некоторым удается одновременно кашлять и спать. Создается впечатление, что в нашей казарме вырабатывают биологическое оружие — особую форму гриппа с целью заразить террористов "ЛНР" и "ДНР". Сегодня провел опрос о состоянии здоровья бойцов, оказалось — переболело 100% мобилизованных! Сельские парни, кровь с молоком, говорят, что последний раз болели еще в школе. Но тут заболели все.

С наступлением весны я с тремя друзьями (все — недолеченные) начали делать пробежки и заниматься на спортплощадке. Впоследствии все четверо не просто заболели, а попали в четыре разных госпиталя.

Привычка ходить с больным горлом сыграла со мной дурную шутку: встаешь, хочется пи-пи, а ноги уже тю-тю, плохо передвигаются. Однажды в пятницу, выполнив с утра эдакий марш-бросок в туалет, решаю никуда из казармы не выходить и лежать.

Народ собрался на консилиум. Тормошат, требуют отправляться в санчасть, но я честно говорю:

— Можу не дійти.

Санитарных машин тут нет. Не будут же они скорую вызывать ради того, чтобы моба перевезти из пункта А в пункт Б, когда расстояние между ними 500 м. Ближе к обеду растормошили уже конкретно, с криками:

— Подъем, лебедь умирающий! К майору — лечить будет.

Майор был сама любезность. Велел зайти в санчасть за направлением и идти лечиться в госпиталь. Я спрашиваю:

— Точно в санчасти не оставят? Меня там в прошлый раз закрыли в морозилке с ветряночным, так что я уже кучу денег на антибиотики потратил.

— Точно, я уже позвонил.

500 метров до санчасти шкандыбал со скоростью искалеченной черепахи. На голову надел балаклаву, шапку, капюшон и еще сверху шарфом завязал, потому что был сильный встречный ветер. Там померили мои 38,5, посмотрели мои "ого, какие гнойники", дали медкарту и направление со словами: "Нам все равно это лечить нечем".

И снова в путь. Никто не знает, где, когда и чем заканчиваются дороги войны

До инфекционки уже целый километр, но я утешаю себя, что раз не свалился до сих пор и даже забрался на третий этаж (аж целых 48 ступенек!), то как-нибудь доберусь и до госпиталя. Ветер помогать будет. Такой же замотанный плетусь… Вдруг звонят из санчасти, спрашивают, какой мне диагноз поставили в инфекционке, им для отчета надо. Я говорю: "Не дошел еще". Они: "Ты там забухал, что ли? Уже 40 минут идешь, тут за десять дойти можно!"

Дошел. Врач посмотрела-послушала, померила мои 39,2, спросила, как я до такого состояния довел горло (похоже, чисто спортивный интерес).

Объяснила, что ангину лечить антибиотиками нужно не меньше семи дней, а сейчас у меня гнойный тонзиллит, надо колоть одни антибиотики и пить другие.

— Из 14 таблеток аугментина сколько выпили?

— Где-то 6–7, — отвечаю.

— Ты дебил? — этот вопрос она не задала, но я разглядел его в ее глазах.

Доктор исписала многостраничное дело и еще один листик — список лекарств, которых у них нет. В том жесте, с которым она его мне протянула, чувствовалась скрытая угроза: не купите — будем лечить тем, чем есть. Я сразу представил себе ватный тампон, которым сначала мажут зеленкой какому-то больному геморрой, а потом мне горло.

Справедливости ради отмечу: сама врач оказалась очень приятной, интеллигентной женщиной, и отсутствие лекарств ее явно напрягало. В одном конце коридора, как она сказала, стоит лечебное средство №1: ведро чая. Греть на батарее, батарея включается в 21:30. В другом — лечебное средство №2: трехлитровая банка раствора соли и соды. Греть там же.

"Какой смысл был вообще идти в армию, если прыгаешь в кусты после первой же травмы?"

Одеваюсь, выхожу из кабинета врача, подхожу к дежурной медсестре, которая сидит напротив входа, посредине коридора. Медсестра говорит:

— Раздевайтесь!

Снимаю верхнюю одежду и берцы. Она поощряет:

— Раздевайтесь, раздевайтесь!

Я:

— Все-все-все?

Она кричит:

— Ольга Миколаївна!

"Отлично, — думаю, — мало тут по коридору бегает, надо расширить аудиторию". Приходит еще одна тетушка (я уже в футболке и подштанниках сижу), командует:

— Встань, повернись… — и уходит.

Говорю жалобно медсестре:

— А можно я сначала поем? Я с утра только бутерброд съел...

— Ну это уж как повезет, там давно все убрали.

Помучив меня еще минут десять вопросами, на которые только что я отвечал врачу, медсестра заканчивает заполнять журнал и еще раз зовет Ольгу Николаевну. Та выдает мне синюю робу (вот почему она меня осматривала), а верхнюю одежду и берцы запирает в чулане.

Поселяют меня, как и положено, в палату №6. На двух кроватях из пяти лежат два тела, не подающие признаков жизни. Присаживаюсь на койку подальше от окна. Та радостно тудыкает спинкой по стоящему рядом столу: "Куда поскачем, хозяин?" Переставляю скакуна подальше от стола. Вижу раковину и иду мыть руки. Но тут одно из тел почувствовало опасность и говорит:

— Там труб нет.

Но сверху все выглядит вполне дее­способно, потому тело добавляет:

— Вниз посмотри.

Реально под раковиной нет никаких колен, только дырка в полу, причем по загадочной задумке дырка раковины сдвинута вбок от дырки в полу на 20–30 см. Это чтобы ни один буржуинистый чистоплюй никогда не смог наладить перетекание туда-сюда.

Иду наконец-то искать столовую. Там уже какая-то женщина поставила для меня поднос с едой. Но я замечаю раковину и сразу ныряю под нее — проверять трубы.

— Еда тут, — с опаской показывает на стол женщина и придерживает полы халата, чтобы я и туда ненароком не нырнул.

— А руки помыть можно? — спрашиваю.

— Да, только тут (показывает кран), а не там (показывает трубы снизу).

"Я рад, что не отступился после госпиталей и диагноза и решил пройти армейский путь до конца"

Мою руки. Женщина, немного придя в себя, говорит:

— Если суп будет холодный, скажите.

Я уже сажусь и говорю:

— Так вы мне только розетку покажите, я его кипятильником подогрею.

Она берет тарелку супа в руки и держит от меня подальше:

— Суп? Кипятильником?!

Я достаю из кармана кипятильник и демонстрирую ей, а она еще раз повторяет:

— Суп — кипятильником! — на сей раз с очень нехорошей интонацией.

Женщина уходит с моим супом, бросаться ей вслед у меня нет сил. Потому смиренно начинаю есть хлеб, но он сильно царапает горло. Вилки нет, а ложку женщина унесла с супом… Накладываю кипятильником гречневую кашу на хлеб и потихоньку слизываю.

В этот момент возвращается женщина с моим супом (на сей раз горячим) и видит из-за моего плеча, что я роюсь кипятильником в гречневой каше.

— Мужчина, положите кипятильник! — кричит она.

Я что-то пытаюсь хрипеть с набитым ртом, откладываю кипятильник. И тут она спрашивает:

— Он у вас хоть не подключен?

Мотаю головой, мне даже лестно — приняли за Электро.

— Если хотите подогреть кашу, так и скажите, у меня микроволновка есть.

Завидую выдержке этой женщины: видя столько неадеквата сразу, я бы на ее месте, наверное, уже продолжал разговор табуреткой по голове. А она ничего, только ходит, плечами пожимает.

После еды ужасно хочется спать, но меня сначала колют в обе руки какими-то жидкостями (проверка на аллергены), потом дают таблетки, затем отправляют полоскать горло. Наливаю в пластиковый стаканчик (я запасливый, все с собой) ледяной раствор для полоскания, кладу туда из кармана кипятильник и ищу розетку. И тут мне навстречу та женщина с кухни:

— Мужчина, вы опять?

— Все-все-все, — прячу кипятильник в карман и бреду в свою палату.

Потом уже сосед по палате подсказал укромную розетку, где нас с кипятильником никто не потревожит.

Места для полоскания мне указали: туалет или баня. Туалет один на все 40 палат, на улицу курить не пускают, поэтому здесь почти всегда кто-то есть. Ничего хорошего от армейского туалета я не ожидал в принципе, но этот меня все-таки поразил. Пространство два на два метра, посередине ведро-пепельница. Справа от двери в полу три дырки, без перегородок и кабинок. Расположены они настолько близко одна от другой, что соседи не то что локтями — попами касаются.

Натерпелся я из-за этого туалета немало мук. Из-за приема сразу двух антибиотиков моя пищеварительная система объявила забастовку, а тут еще слоновьи порции и четырехразовое питание... Вначале я выжидал около туалета, пока курильщики вый­дут, но потом желудок стал требовательнее, и это уже были не мои проблемы — курят там, не курят.

В понедельник утром заставили сдавать все анализы, в том числе кровь из вены. Потом полежал с присосками на ЭКГ. Было холодно, натянул балаклаву. Враги могли бы щелк­нуть меня с этими проводами, присосками и в балаклаве и выложить в интернет с подписью: "Хунта скрестила солдата с жабой! Защитим Новороссию от мутантов!"

Около одиннадцати повели всех новеньких и меня облучаться, на флюорографию (не дают поспать совершенно). Зная армейскую подлость, догадался, что эта бодяга надолго, надел по максимуму верхнюю одежду и взял планшет. Остальные шли почему-то в выданных халатиках, стояли потом вдоль стеночки два часа, а я из верхней пиксельки и бушлата сделал себе отличную лежанку в углу.

Порадовало, что аппарат для снимков — новый, подсоединен к неслабому на вид компу, так что вместо длительной бумажной волокиты пожилой врач бодро тарабанит по клавишам.

Люди разные нужны. "Те, кто сражается на войне, — самые замечательные люди, и чем ближе к передовой, тем более замечательных людей там встретишь", Эрнест Хемингуэй

После обеда остаюсь в палате один (тех двоих выписали), и во время возни завхоза с простынями начинаю канючить: "О, высокочтимая мадам завхоз! Как невыносимо тут холодно и плохо длинными вечерами! А с той стороны здания столько солнечных палат пустых, да еще и с розеткой". Подкрепив просьбы кулечком с лимонами (я их все равно терпеть не могу) и конфетами, перевожусь в палату ощутимо теплее, плюхаюсь победно на кровать с розеткой, включаю планшет.

В этот момент начинаю замечать, что мерзнут пальцы (такого даже в №6 не было). Откуда-то идет замогильный холод. Три дырки в стене — две розетки (одна не работает) и какая-то заглушка. Беру туалетную бумагу, смотрю, дует ли оттуда. Вроде нет. На всякий случай камлаю: "Призрак, призрак, ты могуч, ты гоняешь стаи туч, вот тебе конфетка, отстань от меня на фиг". Не помогает, все равно холодно.

Смотрю на пол — ядрен батон, там такие подземелья видны! Рядом еще раковина, и то ли это так затопило, то ли по другой причине — часть плиты вниз осыпалась. То ли снизу прорывался наверх кто-то озабоченный... Сразу представил, как через эту длинную щель ночью вылезает Призрак Инфекционки: "А лекарств у меня нет, буду лечить тем, что есть, уаха-ха!"

На самом деле лечебный Призрак оказался хоть и суровым, но все-таки лечебным. Через несколько дней меня выписали в более-менее сносном состоянии духа и тела.

15 мая

До отправки в воинскую часть в Чернигове занимались ремонтными работами в Десне. В это время заболеваемость значительно снизилась. Однако я сорвал спину, когда на складе мы укладывали 200-литровые бочки штабелями в четыре яруса. Для этой работы выбрали меня как самого высокого — кто-то же должен бочки наверх выталкивать.

На следующий день пошел перед завтраком на тренировку. Растяжка на ногах привела к неожиданному результату — похоже, потянул ранее застуженный седалищный нерв. Такой диагноз я себе тогда поставил. Случилось это 1 мая. С того дня появилась хромота. Как-то все пошли после обеда в парк на концерт, а мне пришлось вернуться с полдороги. Колено, вся нога и поясница болели невыносимо, даже когда лежал, нужно было искать правильную позу.

"Рад, что не отступился после госпиталей и диагноза, и решил пройти армейский путь до конца. Я чувствую себя на своем месте, и ребята мне тоже это говорят"

До госпиталя добирался в два этапа — сначала наш медик проколола три дня чем-то непонятным и витаминами. Лучше не стало. А когда ей надо было положить двух наших "синяков" в госпиталь, она предложила мне съездить с ними, показаться невропатологу. Предупредила, что он тут один — 90-летний старикашка, любитель бросаться военными билетами и унижать всех сомневающихся в его гениальности.

На вид лекарю было около 75. Когда я вошел в кабинет, он что-то писал, и руки его тряслись ровно настолько, чтобы создавать неповторимый врачебный почерк.

— Что? — наконец-то он закончил с криптографией.

Излагаю, что болела поясница, потом колено, теперь ногу разогнуть не могу и хромаю несмотря на уколы.

— Радикулит. Спину мы тебе проколем, полежишь недельку.

Палаты в черниговском госпитале оказались просторные, людей мало (больница на 200 мест, но в столовой я насчитал сорок человек). В нашей палате около каждой кровати по розетке, у всех тумбочки, мебель новая. В коридоре телевизор и чайник. ТВ, как в лучших домах Лондона и Парижа, — в шкафчике под замком и с расписанием просмотра (с 19:30 до 21:00). Чтобы получить ключик от шкафчика, нужно очаровать старшую медсестру — тетку невиданной мощи и красы.

Знакомство с ней началось с того, что она заглянула в нашу палату и спросила:

— Подтупившие где?

Мы переглядываемся — как она узнала? Как раз за пару часов до этого двое из нашей палаты конкретно подтупили: их как атошников отпустили "за сигаретами". Но они сигаретами не ограничились. На обратном пути испугались досмотра на проходной и бросили бутылку водки в кусты на берегу Стрижня. Досмотра не было. Один возвращается к кустам, а там уже ни водки, ни рыбака рядом... Старшая медсестра продолжает:

— Ну, вчера подтупили?!

Атошник отвечает:

— Да вчера вроде никто не тупил...

Та уже по слогам:

— Под-ту-пи-ли вцера, двое ид АТО.

Словом, "фефекты фикции". Родным кипятильником пользоваться запретила. Ну и ладно, зато чайник в коридоре навороченный: со встроенной подсветкой корпуса, ракетным двигателем (громкий очень). Когда ночью идет на взлет, весь этаж дает предстартовый отсчет: "В жопу себе этот чайник засунь, лунатик гребаный!" А как ночью без чая, если эти атошники из моей палаты привыкли спать днем и до двух-трех ночи болтают?

Талисман. Кипятильник сопровождал Дмитрия везде — в учебке, в госпитале и на военной базе. На фронте он стал первым "трехсотым" в роте — сломался. Но хозяин его все же вернул в строй — починил

Из остальных удобств — туалет и душевая на этаже, круглосуточно горячая вода.

Медперсонала полно, даже на выходных постоянно кто-то прибегает то на осмотры, то на уколы, то на всякие проверки. Белье меняют, подменку выдают. Хотя чтобы на мои два метра найти штаны, пришлось консилиум с привлечением лучших кладовщиков с других этажей проводить. На примерочные и на допремьерные показы сбежались все VIP-медсестры. Лучшей была признана модель pret-a-porte "треники синие пузыреколенные". Еда вкусная, котлеты три раза в день. Котлеты с манкой — это блюдо от шефа, брависсимо!

В целом — красота, островок трезвости в бушующем океане алкоголизма. Сижу как-то на лавочке недалеко от входа под сиреневым кустом, наслаждаюсь покоем, клацаю на планшете, как вдруг рядом подсаживаются трое с бутылкой водки. Всасывают ее по-партизански. Младший из них объясняет своей девушке по телефону, как пройти к нам ("мимо ЗАГСа, но нам еще туда рано, га-га-га"), спрашивает, что за подруг она с собой тащит. Хоть бы предложили что-нибудь! Что у меня, на роже что ли написано, что я не пью, не курю, не прелюбодействую? Я бы, конечно, с достоинством отказался, но все равно обидно.

12 мая сделали компьютерную томографию. На распечатке две грыжи — 0,6 и 0,7 см. Невропатолог написал: рекомендовано освободить от физической и строевой, нагрузкам не подвергать. Подобные рекомендации обязательны для исполнения, но ситуации и командиры бывают разные.

В те дни я много общался с атошниками, пытался понять — смогу ли со своими проблемами служить дальше? Атошники рассказывали, что спины летят быстро у многих, достаточно без подготовки потаскать бронежилет сутки или спрыгнуть в нем с бронетехники (это часто требуется).

Но потом успокоился, увидел, сколько еще людей в армии с такими же проблемами. Решил перетерпеть все до конца. Какой смысл был вообще идти в армию, если прыгаешь в кусты после первой же травмы? Что сказать детям — что папа еле выбрался из учебки и снова домой?

19 июня

Прошел почти месяц в АТО. По пирамиде человеческих потребностей Маслоу (безопасность, физио­логия и так далее) получается, что почти по всем позициям наша рота неплохо устроилась. Живем на базе с относительно приемлемым бытом, едой и нагрузками. Людям на блокпостах тяжелее — они и в наряды ходят, и укрепления возводят, и в блиндажах живут. На базе больше комфорта, но и с совковыми проявлениями нашей армии больше сталкиваешься, и ночные наряды по четыре-пять подряд.

Я рад, что не отступился после госпиталей и диагноза, и решил пройти армейский путь до конца. Ротный от тяжелых нагрузок старается меня освобождать, но я, тем не менее, чувствую себя на своем месте, и ребята мне тоже это говорят. Делаю всю документацию для роты, трачу на это в разы меньше времени, чем до этого тратили офицеры, и не допускаю ошибок (это армейский бич — во всех документах ошибки). Все знают, что у меня тумбочка забита полезностями (от чая до отверток), что я всегда в курсе, где кто из роты находится и как с ним связаться. Помогаю народу разобраться с гаджетами, отправить фото родным через интернет, и вообще редко отказываю в просьбах. Веду дневник, и люди перечисляют пожертвования, благодаря которым наша рота покупает необходимые вещи. Не пью, не курю, не спорю и весь из себя правильный — "не от мира сего". Окружающие это ценят.

А еще приношу всем нашим позитив одним только внешним видом, фразами ботаника и попаданием в дурацкие ситуации. Вот, например, завтра утром нужно ехать на рынок за скобами, гвоздями, пленкой, фонарями и прочим. Ротный прокомментировал это так: "Достаете из палаты кошелек (кивает на меня), проверяете, чтобы не было у него чувства голода, отбираете цветочек и стаканчик чая, одеваете в форму и берцы, берете автомат и едете на рынок". Происходит это так. Я сплю после ночного наряда, меня будят: "Димон, завтрак, построение!" Мозг еще в анабиозе, отвечает что-то типа: "У меня чувство голода еще не проснулось". Кругом хохот. А после еды я люблю насладиться созерцанием прекрасного, цветов, и армейской чайной церемонией.

Канонада слышна почти каждый день, раздаются непонятные выстрелы в посадках. Разрушения в ближайших городах очевидны. Если начнутся прямые столкновения, толк от меня, думаю, тоже будет. Ребята шутят: "Ты большой, мы за тобой прятаться будем". А если серьезно, люди разные нужны, люди разные важны, и я надеюсь, что все эти важные и нужные люди вернутся с этой войны домой. Пока же у нас всего один трехсотый — мой кипятильник.

P. S. Сегодня отремонтировал кипятильник, теперь у него новые усики, бодрый вид и он снова в строю.