Мир, который не наступил: самые абсурдные переговоры в истории — от Мюнхена до Трампа

"Никогда не бывало хорошей войны или плохого мира", — эта фраза Бенджамина Франклина пережила своего автора на два с половиной века и сегодня звучит почти как универсальная формула: каким бы трудным ни было соглашение, оно всё равно лучше, чем выстрелы.

Правда, с датой этой цитаты часто путаются. В переписке Франклина такая мысль появляется ещё 10 июня 1782 года, а почти дословное формулирование — there never was a good War, or a bad Peace — он повторяет в письме британскому натуралисту Джозефу Бэнксу 27 июля 1783 года. А 11 сентября того же года, уже после подписания окончательного мирного договора между США и Великобританией, Франклин вновь пишет эти слова своему другу Джозайе Квинси.

Франклина легко понять. Он писал после многих лет войны за независимость США и размышлял не только о погибших. Его раздражала сама абсурдность того, сколько государственных средств тратится на разрушение того, что можно было бы строить: дороги, мосты, каналы, города. Человечество, считал он, должно научиться урегулировать споры "без перерезания горлянок".

Прошло более двух веков, но со второй частью его формулы всё оказалось гораздо сложнее.

История знает немало переговоров, которые спасали жизни и заканчивали войны. Но знает и другие — когда стороны месяцами спорили даже о форме стола, пока на фронте гибли люди; когда подписанный "мир" не продержался и нескольких лет; когда одна сторона использовала дипломатию для паузы, перегруппировки или выдвижения новых требований. А иногда за столом переговоров решалась судьба целой страны, представителей которой к этому столу даже не пригласили.

Так действительно ли "плохого мира не бывает"? И как отличить переговоры, способные положить конец войне, от переговоров, которые лишь откладывают её следующий этап?

"Мир для нашего времени": соглашение, по итогам которого Гитлер получил часть чужой страны

Пожалуй, самый известный пример того, насколько опасным может быть мир, заключённый любой ценой, — Мюнхенское соглашение 1938 года.

В конце сентября Адольф Гитлер потребовал от Чехословакии передать Германии Судетскую область — приграничные районы, где проживало много этнических немцев. В случае отказа Берлин угрожал войной.

Европа не хотела новой большой войны. Прошло всего двадцать лет после окончания Первой мировой войны, и память о миллионах погибших была ещё слишком свежа. Поэтому 29–30 сентября в Мюнхене за один стол сели Гитлер, британский премьер Невилл Чемберлен, глава французского правительства Эдуар Даладье и итальянский диктатор Бенито Муссолини.

Среди них не было представителя Чехословакии — государства, на территории которого они вели переговоры.

Соглашение было простым. Чехословакия должна была передать Германии Судетскую область вместе с пограничными укреплениями. Взамен Гитлер отказывался от дальнейших территориальных претензий к стране. Немецкие войска должны были занять переданные районы уже с 1 по 10 октября.

На бумаге всё выглядело как дипломатическая победа: удалось избежать войны.

Вернувшись в Лондон, Чемберлен объявил британцам о мире. Именно с этой поездкой навсегда связали его знаменитые слова о "peace for our time" — "мир для нашего времени".

Проблема заключалась лишь в том, что этот мир продлился совсем недолго.

В марте 1939 года, менее чем через шесть месяцев после Мюнхена, нацистская Германия нарушила свои обещания и оккупировала чешские земли. А 1 сентября, вторгшись в Польшу, Гитлер начал войну, которой Чемберлен так старался избежать.

В результате Мюнхен стал одним из главных исторических символов политики умиротворения агрессора: стране отдали часть чужой территории, чтобы не допустить большой войны, — но это не остановило большую войну. Лишь отсрочило её.

И именно здесь формула Франклина впервые дает трещину. Если "мир" не устраняет причину войны, а убеждает сильнейшего в том, что угрозы действуют, остается ли он благом лишь потому, что пушки на несколько месяцев замолчали?

Война продолжалась, дипломаты спорили о столе

Если Мюнхен стал символом мира, купленного уступками агрессору, то переговоры по войне во Вьетнаме продемонстрировали другую крайность дипломатии. Там стороны сначала месяцами не могли окончательно договориться даже о том, как именно они будут сидеть за столом переговоров.

Первые контакты между США и Северным Вьетнамом начались в Париже ещё в 1968 году. Но когда к переговорам должны были присоединиться Южный Вьетнам и Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама, возникла проблема, которая сегодня может показаться почти анекдотичной: сколько на самом деле сторон участвует в переговорах.

Вашингтон и Сайгон настаивали на формуле двух сторон — Север против Юга. Ханой и его союзники фактически требовали, чтобы каждая из четырёх делегаций имела отдельный статус. А форма стола неожиданно превратилась в политический символ: разместить четырёх участников как равноправные делегации означало бы фактически признать то, против чего возражал Южный Вьетнам.

Это не дипломатический анекдот. В официальном сборнике документов Госдепартамента США переговоры о процедуре описаны буквально через споры о размере стола, табличках, флагах и порядке выступлений. Окончательно договориться о формате удалось лишь 16 января 1969 года. Через два дня четыре делегации наконец провели первое процедурное заседание.

Компромисс получился почти дипломатически сюрреалистическим: участники сели за круглый стол, а с двух его сторон поставили два прямоугольных стола для секретарей. Такая конструкция позволяла сторонам не отвечать прямо на вопрос, сколько же участников конфликта они признают отдельными политическими субъектами.

А за пределами парижских залов в это время шла настоящая война.

И даже после того, как проблема стола наконец была решена, быстрого мира не наступило. Переговоры затянулись на годы. Отдельный массив документов американского Госдепа охватывает 68 встреч в 27 раундах между Генри Киссинджером и представителями Северного Вьетнама с августа 1969 года по декабрь 1973 года.

Парижские мирные соглашения были наконец подписаны 27 января 1973 года. Они предусматривали прекращение огня и вывод американских войск из Вьетнама. На бумаге одна из самых длительных и мучительных войн для США подходила к концу.

Однако мир вновь оказался гораздо сложнее, чем просто подпись под документом.

Ещё до заключения соглашения президент Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхиеу категорически возражал против его ключевых положений, в частности против того, чтобы северовьетнамские войска остались на Юге. Вашингтон оказывал давление на союзника, добиваясь его согласия. Параллельно, когда переговоры с Ханоем вновь зашли в тупик, президент Ричард Никсон в декабре 1972 года приказал провести масштабные бомбардировки Северного Вьетнама с помощью B-52 — так называемые "рождественские бомбардировки". Уже в январе стороны вернулись за стол переговоров и подписали соглашение.

Но она не принесла стабильного мира. Это прямо признает и официальная история американской дипломатии: соглашения не смогли обеспечить ни устойчивого прекращения огня, ни политического урегулирования конфликта.

Менее чем через два с половиной года, в апреле 1975 года, война фактически завершилась уже не переговорами: войска Северного Вьетнама взяли Сайгон, а Южный Вьетнам прекратил своё существование.

В этом и заключается парадокс парижских переговоров. Почти пять лет дипломаты договаривались о представительстве, столицах, прекращении огня, выводе войск и политическом будущем страны. Они всё-таки подписали документ со словом "мир" в названии. Но сам мир оказался значительно короче, чем переговоры о нём.

Два года говорили о мире — и всё это время воевали

Корейская война стала ещё одним парадоксальным примером переговоров, которые длились почти столько же, сколько и сама война.

Боевые действия начались в июне 1950 года, когда Северная Корея вторглась на территорию Южной Кореи. Уже примерно через год фронт фактически стабилизировался, и 10 июля 1951 года стороны сели за стол переговоров. Сначала они проходили в Кесоне, позже — в Пханмунджоме.

Казалось бы, если фронт почти замер, а обе стороны уже готовы говорить о перемирии, до окончания войны оставалось совсем немного.

На самом деле переговоры длились два года и 17 дней. По данным Национального архива США, только официальных пленарных заседаний состоялось 158. Это перемирие стало одним из самых длительных в истории.

И всё это время люди продолжали гибнуть.

На последнем этапе войны фронт практически не сдвигался с места, однако бои не прекращались. В документах Госдепартамента США прямо указано, что в течение примерно 19 месяцев военная ситуация оставалась фактически в тупике, но потери продолжались параллельно с переговорами в Пханмунджоме.

Это создавало странную логику войны: дипломаты пытались зафиксировать будущую линию разграничения, а военные тем временем стремились добиться, чтобы эта линия проходила для них как можно выгоднее.

Сначала стороны долго спорили именно о том, где должна проходить демаркационная линия и какая территория останется под чьим контролем. Поэтому каждая высота или несколько километров фронта имели значение уже не только с военной точки зрения, но и с точки зрения переговоров.

Но больше всего переговоры затормозил другой вопрос — что делать с военнопленными, которые не хотели возвращаться домой.

Коммунистическая сторона настаивала на возвращении всех пленных. США и командование ООН отстаивали принцип добровольной репатриации: человека не должны были насильно возвращать в Северную Корею или Китай, если он этого не хотел.

Проблема была далеко не теоретической. Значительная часть взятых в плен китайских и северокорейских военных заявляла, что не хочет возвращаться. Именно спор об их судьбе затянул переговоры ещё примерно на два года.

Для Пекина и Пхеньяна добровольный отказ тысяч своих солдат возвращаться домой был ещё и политической проблемой. Для Вашингтона принудительное возвращение людей режимам, от которых они отказывались, также было неприемлемым.

В какой-то момент переговоры фактически зашли в тупик. В 1952 году в Пханмунджоме даже объявили длительный перерыв, а вопрос о военнопленных оставался главным препятствием для заключения соглашения.

Когда компромисс уже начал обрисовываться, возникла новая проблема — на этот раз со стороны союзника США.

Президент Южной Кореи Ли Син Ман вообще не хотел перемирия, которое оставляло Корею разделенной. Он стремился к продолжению войны до объединения полуострова под властью Сеула.

В июне 1953 года Ли Син Ман предпринял шаг, который едва не сорвал почти готовое соглашение: южнокорейские власти освободили тысячи северокорейских военнопленных, не желавших репатриации. В американских дипломатических документах сопротивление президента Южной Кореи в этот момент прямо называется главным препятствием для подписания перемирия.

Вашингтону пришлось уже отдельно договариваться со своим собственным союзником, убеждая его не нарушать соглашение.

В конце концов, 27 июля 1953 года в Пханмунджоме представители Командования ООН, Корейской народной армии и китайских "народных добровольцев" подписали перемирие. По данным Национального архива США, церемония была холодной до демонстративности: генерал Уильям Гаррисон и генерал Нам Ир практически не замечали друг друга и потратили около десяти минут на подписание 18 экземпляров соглашения.

Через 12 часов пожар должен был прекратиться.

Но мирный договор так и не был подписан.

Документ 1953 года представлял собой лишь военное перемирие: он положил конец открытым боевым действиям, создал демилитаризованную зону и обеспечил разводку войск, но юридически не закрепил окончательного мира между государствами. Госдепартамент США и сегодня констатирует, что мирного договора после Корейской войны никогда не заключали.

Прошло более семи десятилетий. Северная и Южная Корея до сих пор разделены той же демилитаризованной зоной.

Таким образом, Корейская война преподала урок, почти противоположный Мюнхенскому. Там договорились быстро — и война всё равно началась. Здесь договаривались более двух лет, параллельно продолжали воевать, в конце концов прекратили огонь — но так и не договорились о мире.

Мир, который пришлось подписывать дважды: война в Украине

После начала войны на Донбассе в 2014 году дипломатические усилия начались практически сразу. 5 сентября в Минске представители Украины, России и ОБСЕ подписали протокол, предусматривавший прекращение огня, обмен пленными и дальнейшее политическое урегулирование.

Но очень скоро стало ясно: подписать перемирие гораздо проще, чем заставить его работать.

Уже через две недели сторонам пришлось согласовывать дополнительный меморандум, а боевые действия не прекратились. В начале 2015 года ситуация вновь резко обострилась — продолжались ожесточённые бои, в частности в районе Дебальцево.

Поэтому 12 февраля 2015 года появился уже второй крупный документ — так называемый "Минск-2". Новый комплекс мер вновь предусматривал прекращение огня, отвод тяжёлого вооружения, обмен пленными и политические шаги.

Режим тишины должен был начаться 15 февраля. Но даже после этого ОБСЕ продолжала фиксировать боевые действия в отдельных районах, а вокруг Дебальцево ситуация оставалась критической. Уже на следующий день после начала перемирия ОБСЕ отдельно призвала не срывать его именно там.

Минские соглашения не были совершенно безрезультатными. Они позволяли время от времени снижать интенсивность боевых действий, договариваться об обмене пленными и отводе вооружения. Но главного они не сделали — война не закончилась.

Вместо одного окончательного мира Украина получила годы новых "режимов тишины", договоренностей о разведении войск и попыток добиться выполнения уже подписанных соглашений.

Четыре месяца до следующей встречи, которая так и не состоялась

9 декабря 2019 года в Париже впервые лично встретились Владимир Зеленский и Путин. Вместе с Эммануэлем Макроном и Ангелой Меркель они провели саммит в нормандском формате — первый за более чем три года.

Тогда казалось, что переговоры наконец удалось сдвинуть с мертвой точки. В совместных выводах стороны договорились до конца года полностью ввести режим прекращения огня, провести новое разведение сил, продолжить обмен задержанными и открыть новые пункты пропуска.

Кроме того, было решено, что уже через четыре месяца лидеры вновь встретятся, чтобы обсудить политические условия и условия безопасности для дальнейшего урегулирования.

Зеленский после саммита заявил, что ключевыми нерешенными вопросами остаются выборы на оккупированных территориях и восстановление украинского контроля над границей. Он надеялся вернуться к этой теме именно на следующей встрече, о чем говорилось на сайте президента Украины.

Но спустя четыре месяца новый саммит так и не состоялся. Не состоялся он и спустя год.

Парижская встреча так и осталась последним саммитом лидеров "нормандской четверки". А 24 февраля 2022 года Россия начала полномасштабное вторжение в Украину.

Стамбул-2022: мир, о котором до сих пор ведутся споры

После начала полномасштабного вторжения Украина и Россия начали переговоры буквально в разгар боевых действий. Первые раунды прошли в Беларуси, а 29 марта 2022 года делегации встретились в Стамбуле.

Именно эта встреча впоследствии стала поводом для споров о якобы "почти готовом мирном соглашении".

На самом деле в Стамбуле ничего не подписали. Украинская делегация лишь официально представила свои предложения относительно будущей системы безопасности. Речь шла о нейтральном статусе Украины в обмен на юридически обязывающие международные гарантии, которые должны были быть более весомыми, чем Будапештский меморандум.

Параллельно сохранялись принципиальные противоречия — по вопросам территорий, будущего украинской армии, гарантий безопасности и отношений с НАТО. Поэтому говорить об уже согласованном мирном договоре некорректно. Даже позже, когда Кремль начал представлять Стамбул как упущенный шанс на мир, Reuters отмечал, что проект содержал условия, вокруг которых между сторонами оставались серьезные разногласия.

В тот же вечер Зеленский довольно точно описал ситуацию: сигналы с переговоров можно было назвать позитивными, но они "не заглушают взрывы российских снарядов". Россия тогда заявила о сокращении боевой активности вблизи Киева и Чернигова, однако украинский президент предупреждал, что война на этом не заканчивается.

Последующие события подтвердили это. Российские войска ушли с севера Украины, мир увидел последствия оккупации Бучи и других городов, а переговорный процесс постепенно сошёлся на нет.

Трамп вновь ищет компромисс: переговоры продолжаются, война — тоже

В сентябре 2026 года администрация Дональда Трампа предприняла ещё одну попытку вернуть Россию и Украину за стол переговоров после многомесячного перерыва.

5 сентября специальные представители президента США Стив Виткофф и Джаред Кушнер прибыли в Москву и более трёх часов беседовали с Путиным. В Кремле встречу назвали конструктивной, а американская сторона заявила, что обсуждались дальнейшие шаги по завершению войны. Это была уже восьмая поездка Виткоффа в Москву в качестве посланника Трампа.

На следующий день Виткофф и Кушнер впервые в таком качестве прибыли в Киев и встретились с Зеленским. Они обсуждали возможность возобновления прямых переговоров с Россией, гарантии безопасности и поддержку Украины зимой, однако конкретного прорыва не произошло.

Главная проблема осталась прежней: Москва не продемонстрировала готовности отказаться от своих ключевых требований. После встреч американских представителей в Москве и Киеве западные дипломаты и бывшие послы США в Украине также не увидели признаков того, что позиция Кремля принципиально изменилась.

Впрочем, уже 9 сентября Трамп заявил, что Путин якобы хочет заключить соглашение, и назвал свой последний разговор с российским президентом "прекрасным". По информации Reuters, президент США вновь выразил уверенность, что договоренность возможна, если и Зеленский будет готов двигаться в этом направлении. В то же время американские, украинские и европейские чиновники остаются гораздо более скептичными в отношении реального желания Кремля завершить войну.

Таким образом, дипломатия вновь оказалась в уже знакомой ситуации: Вашингтон говорит о новом шансе на достижение соглашения, Москва — о конструктивных контактах, Киев — о готовности к переговорам при условии реальных гарантий.

А война тем временем не прекращается.

И это, пожалуй, как нельзя точнее возвращает нас к словам Франклина. Спустя почти два с половиной века вопрос уже не только в том, может ли быть "плохой мир". Вопрос в другом: когда слова о мире означают готовность положить конец войне, а когда они становятся ещё одним инструментом самой войны?