Что считать победой Украины: о разных взглядах на завершение войны с Россией
Для Украины очень важно самостоятельно определить условия победы в войне с Россией, убежден военнослужащий ВСУ Павел Казарин. По его мнению, то, что удалось выстоять и сохранить суверенитет в противостоянии с гораздо более многочисленным противником, уже можно считать победой.
Мы ведем войну пятый год, но до сих пор не договорились о том, что считать победой. Хотя именно эта дискуссия определит, какой будет наша страна после войны.
Наши ожидания колебались вместе с линией фронта. В 2022 году россиян выбили из Киевской, Черниговской и Сумской областей, освободили остров Змеиный, провели Харьковское контрнаступление и к концу года освободили Херсон. В результате в 2023 год мы входили с ощущением, что сценарий нашей победы — это границы 1991 года. На него были готовы соглашаться все, кроме тех, кто считал сценарием победы распад РФ.
Во многом мы стали заложниками собственного мифа о войне. До недавнего времени главной войной континента была Вторая мировая — и сценарий ее завершения мы невольно проецировали на собственный опыт. Вторая мировая была примером того, что зло может быть побеждено, оккупировано и перевоспитано. Что зло предстает перед судом, платит репарации и рефлексирует свои преступления. Опыт середины прошлого века был настолько совершенным, что сложно было отказаться от соблазна наложить старый трафарет на новую историю.
Следующие три года война приземляла наши ожидания.
Война не пересекла границ нашей страны. Боевые действия перешли в войну на истощение. В то же время, несмотря ни на что, мы смогли сточить советский танковый кулак, создававшийся для броска к Ла-Маншу. Превратить Черноморский флот во флотилию. И ежемесячно уничтожаем на поле боя больше россиян, чем российское государство успевает поставить в строй.
И если завтра дойдет до замораживания войны по нынешней линии фронта — мы вполне сможем записать этот сценарий в формулу нашей победы.
В нашей войне нам изначально была отведена роль андердога. Мы были спартанцами, а не персами. Финской пехотой, а не советскими дивизиями. Наша задача изначально сводилась к тому, чтобы не дать врагу достичь своих целей. И если Москва рассчитывала лишить нас государственности и суверенитета, то сохранение и того, и другого в значительной степени определяет победителя в этой войне.
Очевидно, что целью Москвы был не Северск, не Бахмут и не Мариуполь. Ее задачей был выход на западные границы нашей страны — или же превращение Украины в Беларусь. И если нам удастся сохранить независимость и суверенитет — это означает, что цели вторжения провалились. Что Москва напрасно сожгла свой военный ресурс и финансовый резерв. Что она разменяла свое влияние и место на международной арене на то, чтобы начать войну, в которой не достигла поставленных целей. Если Россия — несмотря на свои размеры, деньги и мобресурс — будет разбиваться об украинскую оборону, мы сможем считать себя победителями.
Разговоры о границах 1991 года были бы уместны, если бы мы в этой войне были фаворитом, а не андердогом. Настаивать на полном и безоговорочном разгроме противника может тот, кто превосходит врага по всем критериям. Мы изначально были лишены такой опции — а потому в нашей ситуации освобождение оккупированных территорий может быть лишь бонусом к райдеру победы, а не его основным содержанием. Против нас играет математика: размер экономик и численность населения, оборонный бюджет и военное производство. В такой ситуации любая попытка привязать победу к границам 1991 года выглядит как обесценивание украинского армейского подвига. Или же как игра в пользу врага.
Потому что дискуссия о критериях победы имеет не только теоретическое измерение, но и вполне практическое.
Страна, которая победила в войне, и страна, которая проиграла — отличаются до невозможности. Победа всегда инклюзивна. У нее много родителей, и под ее зонтиком найдется место для всех. Тех, кто воевал, и тех, кто работал на оборонку. Тех, кто платил налоги, и тех, кто помогал ВПЛ. Тех, кто уехал, и тех, кто остался. Победа в войне превращается в коллективный триумф, а день победы становится подтверждением субъектности нации. Чем-то, что позволяет сказать: "мы достигли" и "мы смогли".
С поражением все наоборот. Оно запускает процесс национальной фрустрации. Страна погружается в поиск виновного. Военные обвиняют тыл, тыл — военных, все вместе — тех, кто уехал из страны. Евроскепсис становится главным содержанием внутренней политики — союзников обвиняют в нерешительности, приведшей к поражению. Национальная идентичность ослабевает, потому что ассоциируется с проигрышем — и ей на смену начинают приходить региональные версии идентичности. Отчаяние и отстранение становятся главными эмоциями страны.
Именно по этой причине, если Россия не сможет нас победить — она сделает все, чтобы убедить нас в том, что мы проиграли. Если ей удастся навязать нам свою повестку — то солидарность и синергия станут главным дефицитом послевоенной Украины. Мы будем страной ресентимента и внутренних окопов. Прекрасная мишень для российского реванша.
Мысль о том, что победа может быть без границ 91 года, кому-то, наверное, покажется кощунственной. Но для этого соотношение ресурсов, армий и капиталов изначально должно было бы быть другим. Нам же выпало воевать против крупнейшей страны на планете — которой, к тому же, функцию тыла обеспечивала вторая экономика мира. Фаворит может позволить себе ставить максималистские задачи — недостижение которых тождественно поражению. А претендент ставит те задачи, которые ему по силам — и оценивает результат, исходя из доступных ему ресурсов.
В послевоенной битве за описание итогов войны союзником России может оказаться внутриукраинская политическая борьба. Победа укрепляет не только позиции нации и армии — но и ситуативно усиливает действующую власть. А с этим могут уже не согласиться политические конкуренты. Одни будут сводить старые счеты. Другие — будут бороться за свое место под солнцем. И в таком случае у российской трактовки итогов войны может появиться украинский бэк-вокал.
Наша страна пятый год сдает тест на солидарность. Тестирует свою адаптивность и стрессоустойчивость. Все ожидания сводились к тому, что мы проиграем уже в первый месяц войны — и поэтому наше сопротивление дает нам право гордиться собой. Мы переписываем правила ведения войны, находим асимметричные решения и достигаем результатов, которых не было ни у кого. И если в итоге мы сможем выстоять на поле боя — у нас не будет ни одного повода отказываться от победы в пользу тех, кто захочет ее у нас украсть.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции. Ответственность за опубликованные данные в рубрике "Мнения" несет автор.