Все статьиВсе новостиВсе мнения
Мир
Стиль жизни
Красивая странаРейтинги фокуса
У меня ВИЧ, и значит, я живу. 4 истории людей с диагнозом

У меня ВИЧ, и значит, я живу. 4 истории людей с диагнозом

Перед Всемирным днём борьбы со СПИДом Фокус поговорил с ВИЧ-положительными людьми и узнал, почему диагноз не всегда делит жизнь на "до" и "после", как люди экономят на терапии и зачем говорить о своей болезни на весь Facebook

25800

ВИЧ-положительные герои книг американских писателей в 90-х всегда умирали. Сначала пытались не обращать внимания на диагноз, потом плохо себя чувствовали, дальше становились прозрачными, худыми, переставали следить за собой и вставать с кровати, а в конце или тихо уходили, или прыгали из окна. Для наших писателей в 90-е не существовало диагноза ВИЧ и героев с ним.

Спустя всего 20 с лишним лет ситуация полностью изменилась. Теперь люди с ВИЧ живут долго, и единственное, что их отличает от остальных, — необходимость каждый день пить таблетки и быть осторожными, чтобы не заразить других людей.

Светлана Мороз, 39 лет, руководитель благотворительной организации "Клуб "Свитанок"

В 1998 году я жила в Донецке и была беременна. Где-то на пятом месяце пошла в женскую консультацию, и меня попросили спуститься вниз, в кабинет инфекциониста. Я зашла, и врач сказала, что обнаружены антитела к ВИЧ. Я даже не знала, что меня будут тестировать, просто сдала общий анализ крови, и всё. Тогда это была распространённая практика.

Я начала плакать прямо в кабинете. Жизнь ведь только начиналась. Мне было 20 лет, я недавно прекратила употреблять наркотики, собиралась замуж и хотела восстановиться в университете, который бросила год назад. Тогда было мало информации про ВИЧ, не было лекарств, и болезнь приравнивалась к смертному приговору.

Я сразу разозлилась и, наверное, эта злость меня мобилизовала. Я сказала себе, что поборюсь, и что переживу это. Я ведь молодая, у меня всё впереди.

Мне повезло, у меня была очень адекватная врач — редкость в то время. Она рассказала, что недавно у её пациентки родился здоровый ребёнок. Я дала себе установку, что у меня тоже будет здоровый малыш. Было страшно, но я узнала, что по статистике до 70% детей рождаются ВИЧ-отрицательными.

Под кабинетом сидел мой будущий муж, и ему тоже предложили сдать анализ на ВИЧ. Через неделю мы узнали результат — положительный. Так и ждали вдвоём моих родов, надеясь только на удачу.

В оставшиеся четыре месяца беременности у меня не было периодов отчаяния. Просто приходилось с этим жить. Тогда было много событий: 18 июня я узнала диагноз, 1 августа мы сыграли свадьбу, в том же месяце я восстановилась в университете, а в ноябре родила сына. Мы сделали ему анализ на ВИЧ в год, и он был отрицательным. Но в год и три месяца результат оказался положительным. Я была в панике, но врачи советовали подождать и снова сдать анализ в полтора года. Два следующих анализа были отрицательными, и я успокоилась.

Два или три года я вообще никому не говорила о диагнозе. Не хотела расстраивать. Муж тоже не говорил. Его мать тогда похоронила старшего сына, а в 2000 году умер средний. Мы до сих пор её бережём, и она ни о чём не знает.

Одной из первых я сказала младшей сестре. Это было года через два-три после того, как я узнала диагноз. Сестре тогда было 16. Я не готовилась к этому разговору, просто вдруг очень захотелось ей сказать. Я ведь так долго жила в коконе и нуждалась в том, чтобы поговорить об этом. Мы сидели на кухне, я смотрела в окно и, не оборачиваясь к ней, сказала: "Ира, у меня ВИЧ. Только не говори маме". Точно не помню её реакцию. Кажется, она молчала и хмурилась. Я не переживала, что она начнёт меня осуждать, потому что сестра очень добрый человек. Больше беспокоилась, чтобы это её не травмировало.

"Многие страхи ведь надуманны. Когда люди говорят, что не хотят общаться с теми, у кого ВИЧ, они имеют в виду кого-то абстрактного и далёкого"

Одна моя подруга, Лена, расплакалась, когда я ей сказала. Мы дружим с пяти лет, и она очень за меня переживала. Плакала, а потом сказала: "У тебя всё будет хорошо, ты не умрёшь". Хотя я и не собиралась умирать.

Помню, как хотела сказать ещё одной близкой подруге. Мы смотрели с ней фильм про ВИЧ-позитивную девушку. Я думала: "Сейчас досмотрим, и я скажу ей про себя". Но в конце фильма подруга сказала: "Не понимаю, зачем вообще таким людям рожать детей! Они ведь потом будут мучиться!" Я сказала, что у детей есть большой шанс родиться здоровыми, но поняла, что она ещё не готова узнать о моем статусе. Я рассказала ей где-то через год, и тогда уже она отреагировала спокойно.

Моя мама узнала не от меня, а из письма, которое написала ей мама моей подруги. С той девушкой мы вместе принимали наркотики, а потом она переехала в другой город, мы перестали общаться, и у неё нашли ВИЧ. Её мама написала моей, что это я во всём виновата. Я не стала отпираться, но после этого, хотя прошло уже много лет, мы ни разу не разговаривали о моём статусе, сделали вид, что ничего не произошло. Сестра рассказывала, что мама ревела ночами и читала мои книжки про ВИЧ, которые были дома. Она боялась меня травмировать, задавая вопросы. Хотя мне было бы так легче. Сейчас мама знает, что я принимаю терапию и может мне напомнить выпить таблетки.

Мне повезло, и никто из друзей от меня не отвернулся. Многие страхи ведь надуманны. Когда люди говорят, что не хотят общаться с теми, у кого ВИЧ, они имеют в виду кого-то абстрактного и далёкого. Друзья знают меня много лет и понимают, что ВИЧ — не основной показатель моей личности. Он не говорит о том, кто я.

Агрессию и стигматизацию я встречала только от врачей. Сначала меня не хотели принимать в роддоме. Когда всё же приняли, положили в отдельную палату, изолировали от здоровых женщин, без разрешения приводили ко мне, как в зоопарк, интернов: "Вот, посмотрите, у нас ВИЧ-инфицированная роженица". Потом ещё один раз мне отказали в гинекологической консультации. Сказали: "Идите в свой Центр СПИДа". Я тогда ехала домой и плакала.

В 2000 году врач отправила меня в Киев на встречу людей, живущих с ВИЧ. Меня потрясло, что люди говорят вслух при других о том, что у них ВИЧ, что надо бороться за свои права, добиваться лечения, что дискриминация недопустима. Я тоже думала так, но не могла представить, что можно говорить об этом вслух.

Сначала я ездила в Киев на встречи, а у меня на кухне в Донецке начала собираться первая в городе группа самопомощи. Я тогда работала учительницей в школе, и, если бы кто-то узнал, что у меня ВИЧ, надолго я бы там не задержалась. Через два года создала общественную организацию — клуб "Свитанок". Скоро нам будет уже 15 лет.

Антиретровирусная терапия дошла до Украины только в 2003 году. До этого лекарств не было вообще. Я помню период, когда собиралась умирать. Сдала тогда анализ на количество клеток, которые отвечают за иммунитет, и оказалось, что у меня их всего сто. А нужно хотя бы 500. Мне стало страшно, что я не доживу до момента, когда сын пойдёт в школу. Я прямо видела это — как он идёт в первый класс, а я уже умерла.

Когда начинала терапию, у меня оставалось всего 19 клеток. Иммунитет был полностью разрушен. До сих пор не понимаю, как я с таким иммунным статусом не подцепила туберкулёз или энцефалопатию, как это случалось у других ребят. Отделалась герпесом и молочницей.

Лечение всё перевернуло. Я быстро восстановилась и в 2008 году родила дочку. Она тоже ВИЧ-отрицательная.

Я не говорила с детьми о диагнозе. София ещё не знает, а Артём всё понял сам. Я трусиха, мне было страшно, что не найду нужных слов и причиню ему боль. Когда в 13 лет возила его сдавать анализы на ВИЧ, соврала, что это обычный анализ крови. Даже не знаю, когда именно он понял. Но помню момент, когда он уже знал.

"До войны я бы сказала, что ВИЧ разделил мою жизнь на до и после. Но теперь он ушёл на второй план. Уже были угрозы намного серьёзнее и трагедии намного больнее, чем ВИЧ. От него можно спрятаться — принимать терапию, уехать. А от войны — нет"

Мой муж был на войне и попал в плен к "дээнэровцам". Мы с сыном писали письмо Порошенко с просьбой обратить внимание на пленных, и добавили, что у мужа прервана антиретровирусная терапия. Артём читал и подписывал это письмо.

Муж был в плену четыре месяца, и я привезла ему терапию в Иловайск. Просто села в машину, приехала и сказала коменданту: "Я волонтёр Света, у вас тут есть больные СПИДом, я привезла лекарства. Если не хотите, чтобы у вас тут был туберкулёз, их надо лечить". Коменданту это показалось убедительным, и он меня пропустил.

До войны я бы сказала, что ВИЧ разделил мою жизнь на до и после. Но теперь он ушёл на второй план. Уже были угрозы намного серьёзнее и трагедии намного больнее, чем ВИЧ. От него можно спрятаться — принимать терапию, уехать. А от войны — нет.

Не знаю, какой была бы моя жизнь без ВИЧ. Возможно, я так и работала бы учительницей, а может, нашла бы другую сферу для развития. Сейчас у меня есть то, что есть. В частности, это полжизни, которые я живу с ВИЧ. Он стал частью меня. Сначала я пыталась успокоиться и принять себя. Теперь научилась жить так, чтобы ВИЧ мне не мешал.

Андрей, 37 лет, таксист

Я узнал, что у меня ВИЧ, в 1997 году. Тогда меня посадили в тюрьму за кражи и там взяли анализы. Мне было лет 16, и я вообще не думал ни о каких диагнозах. Что-то слышал о ВИЧ и СПИДе, но думал, что меня это обойдёт. Когда пришли результаты анализов, врач завёл меня в кабинет и просто сказал: "У тебя ВИЧ". Я очень легкомысленно к этому отнёсся. Не было страха, скорее непонимание и легкомыслие. Я подумал: ну есть и есть. Буду аккуратнее, чтобы не заражать других.

Когда пришёл в камеру, рассказал ребятам о диагнозе. Меня никто не гнобил и не унижал, все отреагировали спокойно. Кто-то пытался поддержать, а кто-то просто игнорировал эту тему. Почти все ребята в камере, как и я, кололись, поэтому, наверно, они примеряли мой диагноз на себя и готовились к этому. А ещё они знали меня и были уверены, что я буду вести себя аккуратно, чтобы не заразить их.

В зоне, знаете, распространено крысятничество. Могут украсть кусачки, ножнички или бритвенный станок из тумбочки. Поэтому я иногда даже носил с собой станок, чтобы его кто-нибудь не украл, не зная, что он мой.

Конечно, мне хотелось узнать больше про ВИЧ. Поэтому я пытался найти в тюрьме литературу, спрашивал у верующих, которые к нам приезжали, ходил к психологу. Я тогда думал, что скоро умру, и решил, что раз придётся умирать молодым, значит, можно в оставшееся время чудить. Психолог и верующие говорили мне, что я не умру прямо сейчас, не нужно думать, что ВИЧ — это смертельно.

Я думал, что выйду из колонии и начну лечиться. Но, во-первых, лекарств тогда не было, а во-вторых, я пробыл на свободе всего 27 дней, снова начал колоться, и было не до этого.

Во время одной из отсидок я был в карцере. Простудился и заработал воспаление лёгких, которое переросло в плеврит. У меня болели лёгкие, но врачи отказывались меня лечить. Пришлось вскрывать вены и звонить на свободу, чтобы родители как-то повлияли. Только это и помогло. Чтобы получить лечение, вскрываться приходилось не раз.

Вообще, с дискриминацией я сталкивался только в больницах. Врачи говорили: "Какое лечение? Ты же колешься, ты наркоман. Чем ты думал?" Мне не было больно от таких слов, но я злился и думал: "Какая разница, наркоман я или нет? С ВИЧ или без него? Я ведь в любом случае человек".

Долго я употреблял наркотики каждый день, даже в тюрьме. До того, как сел в последний раз, начал жить с девушкой. Она тоже употребляла наркотики и была ВИЧ-позитивной. Мы вместе решили бросить, и у нас получилось. Я принимал антиретровирусную терапию, всё было хорошо. Но за месяц или два до моего выхода из тюрьмы она снова начала колоться. Я назло ей или себе сказал: "Или мы оба бросаем, или оба колемся". Она не бросила, и я начал колоться. Потом она умерла. Я кололся ещё две недели, пока хоронил её, а потом поехал в реабилитационный центр и перестал.

У нас осталась дочь. Она ВИЧ-отрицательная. Живёт с тещей и не знает о моем диагнозе. Когда приезжает ко мне, я не пью при ней таблетки, поэтому врать пока не приходилось. Почему я не сказал? А зачем ей это знать? Наверное, я немного боюсь того, как она отреагирует.

"Я уже несколько лет чист. В этом месяце женился, у моей жены тоже положительный статус. На днях купил машину и собаку"

Родителям про ВИЧ я сказал лет через десять после того, как узнал сам. Сказал, потому что они могли им могли сказать другие люди, и это было бы хуже. Они отреагировали спокойно. Они ведь видели, какой образ жизни я веду, и, мне показалось, даже подозревали, что так может быть. Сказали: "Ну а чего ты хотел?"

Я уже несколько лет чист. В этом месяце женился, у моей жены тоже положительный статус. На днях купил машину и собаку. Жизнь налаживается, и я чувствую себя счастливым.

Если бы я узнал про свой диагноз сейчас, реакция была бы другой. Тогда мне было всё равно, а теперь каждый раз, когда сдаю анализы, моё настроение меняется. В прошлый раз сдавал — количество клеток выросло. Я был рад, у меня появилась надежда прожить подольше. В этот раз сдал, а клеток меньше. Я стал думать: "Почему так? Я же прилагаю какие-то усилия для того, чтобы результат если не улучшался, то хотя бы не ухудшался".

Яна Панфилова, 20 лет, глава общественной организации для подростков Teenergizer

Я живу с ВИЧ с рождения, но узнала об этом в десять лет. До этого не пила таблетки и даже не догадывалась о том, что у меня может быть ВИЧ.

Мы жили тогда на левом берегу Киева, и в моём районе особо не различали ВИЧ и СПИД, но знали, что от этого умирают. Как-то вечером мама спросила у меня: "Ты вообще знаешь, как называется твой диагноз?" Я удивилась: "Какой диагноз? Я что, чем-то болею?" Она ответила: "Да, у тебя ВИЧ".

Я подумала, что скоро умру, начала плакать. Я не готова была умирать, и мне стало страшно. Но мама тогда сказала, что я не умираю, нужно просто начать принимать таблетки. Рассказала, что у неё есть друг в Лондоне, у которого давно ВИЧ, но он умрёт не от этого, а от старости, потому что пьёт таблетки.

В тот вечер мама рассказала мне, что такое ВИЧ и СПИД, и попросила никому не говорить про диагноз. Объяснила это тем, что многие люди не понимают, что такое ВИЧ, у них нет правдивой информации, и из-за этого они могут меня обидеть.

Я тогда не очень понимала, что такое секрет, и мама, видимо, начала меня готовить заранее. Когда мне было лет восемь, она подошла ко мне и сказала: "Я хочу подарить бабушке на день рождения вот такой подарок. Но ты ей не говори какой. Если сдержишь секрет, я тебе подарю конфетку". Я согласилась, а сама пошла к бабушке, всё рассказала и попросила у неё за это подарок. В итоге я получила два подарка.

Так случилось и с ВИЧ. На следующий же день я пошла и рассказала подруге. Мы сидели на кухне, и она начала плакать. Говорила: "Мы ведь с тобой вместе ели и ночевали. У меня что, тоже ВИЧ?" Я ответила, что нет, рассказала про пути передачи. Но поскольку я сама только недавно узнала, не смогла ей нормально объяснить и решила сделать вид, что это была шутка, и я просто хотела проверить, как она относится к ВИЧ. Она всё же поняла, что это была не шутка, и рассказала своей маме.

Когда моя мама пришла на очередное родительское собрание, она боялась смотреть той маме в глаза. Но она нормально отреагировала, они поговорили, и всё было хорошо.

Примерно в это время я начала ходить на группу поддержки для ВИЧ-позитивных подростков. Мне было важно почувствовать, что я не одна, что есть другие такие люди и сверстники. После того, как я рассказала о своём статусе подруге, поняла, что могу говорить об этом только на занятиях группы поддержки. Года два или три я старалась избегать этой темы в общении с другими людьми.

Потом я переехала на правый берег, пошла в другую школу и полностью поменяла круг общения. Мне было страшно сказать новым друзьям, и я заходила издалека. Когда всё же рассказала подруге, она ответила: "Так я знала. Ты делала слишком много намёков" Я очень удивилась и обрадовалась, потому что ожидала какую-то невообразимую реакцию.

"Я написала пост о своем статусе в Facebook и во "ВКонтакте". Мне было страшно, я ожидала любую реакцию — например, что я приду в школу, а мне скажут: "Иди отсюда"

В какой-то момент я поняла, что не чувствую свободу внутри себя, что я сама придумала возможную реакцию окружающих. Потом решила: если я пью таблетки и вирусная нагрузка у меня на нуле, то есть мой вирус не развивается и я не заразная, почему я должна бояться и скрывать?

Я написала пост о своём статусе в Facebook и во "ВКонтакте". Мне было страшно, я ожидала любую реакцию — например, что я приду в школу, а мне скажут: "Иди отсюда" Этот пост лайкнула моя одноклассница, с которой мы не очень хорошо общались, и я знала, что она может рассказать всему классу. Когда я на следующий день пришла в школу, думала, что все знают, и готовилась к этому. Но та одноклассница подошла ко мне, сказала: "Спасибо, ты поменяла моё мировоззрение", и до конца дня я поняла, что никто в классе не читал мой пост и не знает об этом.

Постепенно я начала открывать свой статус. Мне хотелось, чтобы мои друзья и те, кто не знает меня лично, могли прочитать мою историю и почувствовать, что на самом деле всё хорошо и ВИЧ — только маленькая часть жизни, а есть еще большая другая часть — та, в которой можно реализовываться и развиваться.

В 11-м классе я поехала в гости к своей однокласснице. Её бабушка полезла ко мне в карман и увидела лекарства. Она подумала, что это наркотики, и сказала, что я наркодилер. Потом бабушка узнала, что у меня ВИЧ, запретила внучке со мной общаться, позвонила моей маме и спросила: "Почему вы нас не предупредили? Теперь нам тоже надо проверяться". Я понимала: то, что происходит, не круто, но была рада, что они будут проверяться.

Мне кажется, дискриминация идёт из школы. В одной из школ, где я училась, на уроке биологии нам рассказывали про ВИЧ и пути передачи. Я думала: "Боже, ну наконец-то! Это ведь так важно!" Но потом учительница биологии добавила: "Я не желаю вам встретить таких людей" Я почувствовала себя ужасно. Мне хотелось сказать ей: "У меня ВИЧ. Вот, посмотрите, ваш страх стоит перед вами" Но я не смогла, потому что боялась.

Процесс принятия статуса длился где-то шесть лет. Сначала у меня был вопрос: "Почему именно я?", потом я винила во всём маму, ведь ВИЧ передался мне от неё, а потом поняла, что никто не виноват, просто так сложилось. Наверное, я полностью приняла свой статус, когда написала тот пост.

Мне помогло то, что я начала собирать таких же подростков и разговаривать с ними. Сначала создала закрытую группу во "ВКонтакте", где мы общались, потом мы создали сайт. Дело в том, что, когда мы росли, с нами никто не разговаривал. Даже врачам было проще говорить с нашими родителями или опекунами.

Сейчас у нас команда из ВИЧ-положительных и здоровых ребят. Мне кажется, это правильно, потому что так ВИЧ-позитивные подростки чувствуют себя свободными, они видят толерантное отношение других ребят, и это доказывает то, что их принимает общество.

Кроме ВИЧ, есть много других проблем, с которыми подростку не к кому обратиться. Например, ориентация. Идея в том, что к нам может прийти любой подросток, и он не будет дискриминирован. Мы создаём мир, в котором не будет дискриминации, и подросток сможет реализовать свои идеи и потенциал.

ВИЧ помог мне осознать жизнь, и я благодарна за это. Но, конечно, мне бы хотелось избавиться от ВИЧ-статуса. Знаете, как надоедает пить таблетки каждый день уже десять лет? Я думаю, что скоро врачи вылечат ВИЧ, и очень жду этого.

Алёна Марченко, 38 лет, воспитывает ребёнка

Я, короче, забеременела и пошла становиться на учёт в женскую консультацию у нас в Белой Церкви. Сдала кровь, и оказалось, что у меня ВИЧ. Меня направили ещё раз сдать анализы, и они опять были положительными. Так у меня появился статус ВИЧ-инфицированной. Это было в 2010 году.

Что я тогда чувствовала — это капец. Хотела вскрываться, топиться, вешаться. Помирать собиралась. Потом пообщалась с врачихой, и она сказала, что у моего ребёнка ничего не будет, если я начну принимать таблетки. Я, короче, её послушала, принимала таблетки, и у моего ребёнка ничего нет, слава богу.

"Когда прихожу в гости к тётке и сажусь за общий стол, мне выдают мою ложку, вилку, тарелку — всё отдельное, вплоть до полотенца"

Тогда я никому, кроме отца ребёнка, не сказала про диагноз. Было стыдно. Считается же, что если у тебя ВИЧ — это уже всё, ты смертник, ещё и заразный.

Муж, когда узнал, сказал: «Ничего, не переживай, что-то придумаем». Он тоже проверился и оказался чистым. Ему не было страшно, он у меня — этот, как вам сказать, ему всё равно. Мы и сейчас не используем никаких методов безопасности.

Как вы говорите? Дискриминация? Это типа отношение людей ко мне? Да, я с таким сталкивалась.

Когда прихожу в гости к тётке и сажусь за общий стол, мне выдают мою ложку, вилку, тарелку — всё отдельное, вплоть до полотенца. Я пыталась объяснить тёте, что ВИЧ не передаётся через посуду, но она сначала сказала, что посмотрит в интернете, а потом — что этот вирус не изучен и может мутировать, начать передаваться как угодно. Но вообще тётя нормальная, она меня любит, какой бы я ни была.

Лет пять назад малую положили в больницу, и я хотела лежать с ней. Но из-за того, что она чистая, а я инфицированная, мне не разрешали. Пришлось пойти к главному врачу, дать ему 100 гривен, и только тогда нам выделили отдельную палату. Тоже дискриминация.

Все друзья знают про мой ВИЧ. Они просто все наркоманы, и мы колемся вместе. Мне нужно их предупреждать, чтобы никто моим баяном (шприцем. — Фокус) не кололся.

Друзья реагируют по-разному. Некоторые девчонки не дают своей тушью пользоваться и помадой. Думают, что по слизистой ВИЧ тоже передаётся. Мне, конечно, обидно. Будто я не человек, будто у меня рога растут. Пацанам пофиг — ВИЧ не ВИЧ.

Я не говорила дочке про диагноз. Ей семь лет, зачем оно ей? Это же моя жизнь, а не её. Какая ей разница? Больная мама — и больная. Пьёт таблетки — и слава богу.

Я хотела бы умереть, но не могу. Это моя заветная мечта. Никогда не думала, что доживу до столь преклонных лет, но так вышло, и я не могу умереть из-за ребёнка. Все друзья, с которыми мы начинали, уже на том свете.

Мне надоело жить. Я уже всё здесь видела. Нормально объездила Украину, в России была, в Пскове, видела белые ночи. Жила богатой жизнью и бомжевала на улице. Могу выжить без рубля в кармане. Наркотики все перепробовала, кроме кокаина и того, что из кактуса делают, — мескалина. Вот его только ещё не ела.

После того как малую достали у меня из пуза, я перестала пить терапию. Начала снова только месяц назад. Зачем она мне? У меня катаракта обоих глаз. Я слепая, не вижу ничего, кроме контуров. Меня менты от*здили перед тем, как посадить, а потом в тюрьме мы работали в подвале без света, приходилось напрягать глаза. В общем, я ослепла. Можно сделать операцию и поменять хрусталик глаза. Раньше это стоило 10 тысяч, но пока я насобирала деньги, стало стоить 12. Теперь я снова коплю.

Из-за зрения мне тяжело ездить куда-то самой, а чтобы взять терапию, мне нужно ехать на двух маршрутках. Каждая стоит 4 гривны. Туда и обратно — 16 гривен. Да я на 16 гривен ребёнку куплю три сосиски! Зачем мне туда ездить? Я не считала нужным это делать.

Месяц назад пошла в «Конвиктус» (благотворительная организация, которая, в том числе, помогает ВИЧ-положительным людям. — Фокус), там можно сдать анализы на ВИЧ, сифилис, гепатит и получить за это 150 гривен. Я пришла, меня уговорили принимать терапию и выделили соцработницу, которая за мной приезжает. Наверное, так правильно. Я ведь обязана жить ради дочки.

До диагноза я знала, что есть такая беда — ВИЧ, но думала, что она где-то в Африке, что меня пронесёт. Если бы мне тогда дать тот ум, который у меня есть сейчас, я брала бы новые шприцы каждый раз и не чпокалась с кем попало. Никакого ВИЧа у меня бы не было.

Люди боятся этого СПИДа. Про него все рассказывают: передачи по телику, реклама про то, чтобы люди пользовались гандонами. Но толком никто не говорит, что это такое. Люди просто не знают, что это, и боятся капец как.

258
Делятся
Google+

Читайте также на focus.ua

Подписка на фокус
Наши ленты

ФОКУС, 2008 – 2017.
Все права на материалы, опубликованные на данном ресурсе, принадлежат ООО "ФОКУС МЕДИА". Какое-либо использование материалов без письменного разрешения ООО "ФОКУС МЕДИА" - запрещено. При использовании материалов с данного ресурса гиперссылка www.focus.ua обязательна.

Данный ресурс — для пользователей возрастом от 18 лет и старше.

Перепечатка, копирование или воспроизведение информации, содержащей ссылку на агентство ИнА "Українські Новини", в каком-либо виде строго запрещены.

Все материалы, которые размещены на этом сайте со ссылкой на агентство "Интерфакс-Украина", не подлежат дальнейшему воспроизведению и/или распространению в любой форме, кроме как с письменного разрешения агентства.

Материалы с плашками "Р", "Новости партнеров", "Новости компаний", "Новости партий", "Инновации", "Позиция", "Спецпроект при поддержке" публикуются на коммерческой основе.

Ukr.net — новости со всей Украины.