Конец истории: почему потеря книжного рынка "Петровка" является непоправимой и трагической
Легендарный книжный рынок "Петровка" был уничтожен в результате российского ракетного удара — и это невосполнимая утрата, ведь Киев лишился чего-то неповторимого и важного. Это конец целой истории — никогда и нигде больше не соберется такая уникальная коллекция книг, уверен блогер Владислав Смирнов…
Фашисты сжигали книги. У нас тоже.
Моя любимая Петровка горела.
Смотрю на фотографии ГСЧС: черные каркасы павильонов, вода у ног пожарных, оранжевый свет внутри еще не сгоревших рядов, а на земле — книги. Раскрытые, обгоревшие, залитые водой. В этих кадрах есть что-то настолько символическое, что любая метафора кажется почти лишней. Книжный рынок в огне. Оруэлл объяснил нам, зачем тоталитарной системе переписывать прошлое. Брэдбери — зачем ей сжигать книги. В обоих случаях речь идет об одном: власть над человеком становится полной только тогда, когда она получает власть над его памятью.
Для меня Петровка никогда не была просто рынком. Я ходил туда за книгами еще со школьных лет. Потом — будучи студентом. А потом уже взрослым, когда появились крупные книжные магазины, интернет-магазины, электронные библиотеки и возможность за несколько минут заказать практически любую новинку. И все равно ездил на Петровку. Потому что туда ездили не только за тем, что знаешь. Туда ездили искать.
Иногда я знал автора, но не помнил названия. Иногда знал тему и примерный год издания. А иногда вообще не знал, какая именно книга мне нужна, пока не увидел ее на полке. Продавцы там были особым сортом людей. Можно было описать книгу двумя предложениями, а в ответ услышать: "У меня нет. Пойдите в тот ряд, третий контейнер слева, у него что-то такое было". Это была поисковая система до появления поисковых систем — только вместо алгоритмов там работала человеческая память.
За десятилетие в Петровке собрался удивительный фонд, которого, по моему убеждению, нет ни в одной отдельной библиотеке Киева. И самый большой парадокс заключается именно в том, что такой фонд как раз и должен был бы быть в библиотеке.
Туда стекались частные библиотеки нескольких поколений жителей города. Умирал человек — профессор, врач, инженер, военный, архитектор, преподаватель, ученый — и тысячи книг, которые он собирал сорок или пятьдесят лет, начинали новую жизнь. Часть переходила к детям, часть расходилась среди знакомых, часть попадала к букинистам. Так на Петровке накапливались старые монографии, атласы, медицинские и технические справочники, энциклопедии, карты, мемуары, малотиражные сборники, каталоги, книги давно ликвидированных издательств и институтов, издания, которые уже никто никогда не переиздаст.
У некоторых были экслибрисы. У некоторых — фамилия владельца на первой странице. Подчеркивания карандашом, заметки на полях, вложенная фотография, письмо, газетная вырезка. И книга вдруг переставала быть просто экземпляром тиража. Она становилась фрагментом чужой жизни.
Именно поэтому Петровка больше напоминала не базар, а стихийный архив Киева. Библиотека без директора, депозитарий без государственного бюджета, каталог, значительная часть которого существовала в головах продавцов. Государство этот фонд не создавало, не описывало и почти не замечало. Он возник сам — как осадок интеллектуальной жизни большого города.
И мы даже не знаем, что именно сейчас сгорело.
Важно
Можно подсчитать количество павильонов. Определить площадь пожара. Оценить металлические конструкции, остатки товаров, убытки предпринимателей. Но как оценить старую монографию, которая не переиздавалась шестьдесят лет и не была оцифрована? Книгу, о существовании которой знал один продавец и несколько специалистов? Архив, случайно оказавшийся между коробками? Для рынка такой экземпляр мог стоить сто гривен. Для истории — оказаться бесценным.
Книга вообще является очень удивительным изобретением человечества. Физически это чрезвычайно хрупкий предмет: бумага легко намокает, гниет и горит. Но в метафизическом плане книга — одна из самых эффективных технологий борьбы со смертью. Человек может умереть двести лет назад и продолжать разговаривать со мной сегодня. Государство может исчезнуть, дом, в котором человек жил, снесут, его голос никто не записал, но мысль остается и передается из поколения в поколение.
В этом смысле библиотеки являются внешней памятью цивилизации. Мы вынесли часть человеческого сознания за пределы отдельного мозга и научились передавать ее тем, кого никогда не увидим. Автор пишет для читателя, который, возможно, ещё не родился. Мёртвые получают возможность разговаривать с нерожденными.
Именно поэтому вид сгоревшей книги всегда вызывает почти физический ужас. Горит не просто бумага. Горит канал передачи памяти.
И именно здесь для украинцев начинается уже не литературная метафора, а собственная история. Украинские книги на протяжении веков не только сжигали. Их запрещали печатать, запрещали ввозить, изымали из системы образования, уничтожали тиражи, преследовали авторов, а сам украинский язык пытались оставить языком быта — таким, на котором можно поговорить дома, но нельзя полноценно описывать мир.
А теперь о главной цели удара по книжному рынку. Пока у народа нет собственного сложного языка науки, истории, права, философии, медицины, политики, он вынужден объяснять себя понятиями, придуманными кем-то другим. Но как только он начинает сам писать свою историю, составлять словари, создавать университетскую терминологию, издавать энциклопедии и спорить о собственном прошлом — возникает автономная система мышления. А вместе с ней возникает самый опасный для империи вопрос: если мы способны сами объяснить, кто мы, зачем нам кто-то, кто объясняет это вместо нас?
Именно поэтому это нациоцид. Народ можно оставить биологически живым и в то же время постепенно лишать его механизмов культурного воспроизводства. Убрать язык из образования. Переписать историю. Уничтожить архив. Вывезти детей. Разрушить университет. Истребить интеллигенцию. Переименовать пространство. Превратить собственное прошлое народа в провинциальное приложение к истории империи.
Люди останутся. Но через несколько поколений они, возможно, уже не будут помнить, кем были.
В этом и заключается метафизика нациоцида: разорвать связь между поколениями так, чтобы народ утратил способность воспроизводить самого себя во времени.
Поэтому Петровка для меня особенно важна еще и из-за своей беспорядочной исторической всеядности. Там рядом могли лежать советский учебник по истории Украины, книга о Голодоморе, старый имперский атлас и переиздание автора, которого когда-то запрещали. И именно так, пожалуй, должна выглядеть взрослая память. Не стерильная полка с правильно подобранными книгами, а возможность положить рядом разные версии прошлого и самому увидеть, где тебе лгали.
Деколонизация не должна означать амнезию. Наоборот. Имперский текст тоже нужно иногда сохранять — как вещественное доказательство того, какими словами империя описывала нас и себя. Уничтожив все следы лжи, мы через поколения уже не сможем объяснить детям, как эта ложь работала.
Петровка хранила все это без какой-либо обширной культурной концепции. Просто потому, что кто-то когда-то принёс туда старую книгу, а кто-то другой не позволил ей отправиться в макулатуру.
А потом, когда после пожара уже никто не спрашивает, какая книга здесь была. Три ракеты по лоткам. На этот раз — история закончена.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции. Ответственность за опубликованные материалы в рубрике "Мнения" несет автор.
Важно